Как только сестры уходили в гимназию, Курати приходил к Йоко и оставался у нее до их возвращения. Иногда их навещали самые близкие друзья, и чаще других Масаи. Он буквально не отходил от Курати, повсюду следуя за ним как тень. И пожалуй, больше всех трудился над созданием союза лоцманов. При всей кажущейся вялости и безалаберности, он обладал острым, как бритва, умом и зорким глазом. Войдя в прихожую, аккуратно расставлял валявшуюся обувь, ставил в угол все зонтики. Он сразу же приметил, что цветы в вазе начали увядать, а запас чая и сладостей в доме скоро иссякнет, и на следующий день с самого утра занялся наведением порядка. Неразговорчивый, он был в то же время очень любезен. Он мог вдруг ни с того ни с сего глупо захохотать, в то же время исподтишка хитро наблюдая за собеседником. Чем больше Йоко узнавала его, тем чаще приходила в недоумение, и это ее раздражало. Йоко догадывалась, что они с Курати обсуждают не только организацию союза, но и еще какие-то, видимо, секретные вопросы, однако выяснить ей так ничего и не удалось. Она попробовала было спросить об этом Курати, но он, как ни в чем не бывало, перевел разговор на другую тему.
И все же Йоко снова была близка к вершине того счастья, о котором мечтала. То, что радовало Курати, радовало и ее, радости Йоко были радостями Курати. Эта естественная гармония сделала Йоко веселой и ровной в обращении с окружающими. Для Йоко, способной выполнить все, что бы она ни задумала, не составляло никакого труда сыграть роль примерной, заботливой жены. Сестры как будто тоже считали ее самой лучшей в мире старшей сестрой и одобряли все ее поступки. Даже Айко, к которой Йоко всегда относилась словно мачеха к падчерице, была послушна, как и подобает хорошо воспитанной девочке. Уже за одно то, что Айко в свои шестнадцать лет выглядела настоящей красавицей, она должна была быть благодарна Йоко.
За несколько недель Айко из грубого рубина, только что добытого в горах, превратилась в отшлифованный драгоценный камень. Она была несколько полновата и гораздо ниже Йоко ростом, но этот недостаток скрадывался почти безупречным сложением, поразительно белой, гладкой кожей, округлостью плеч, очень тонкими, хоть и короткими пальцами рук и ног, и усилия Йоко не пропали даром. Она причесала Айко на свой вкус, и та стала еще привлекательнее. Шлифуя красоту сестры, Йоко испытывала такую же радость и гордость, какую испытывает художник, создающий прекрасную картину. Лицо Айко с тонким овалом, выхваченное лучом света из темноты, могло бы, пожалуй, вызвать зависть у самой Венеры. Блестящие, словно покрытые лаком, густые волосы, ниспадающие на лоб, сливались с темнотой, а в полосе света четко вырисовывались линии прямого, как у гречанки, носа, большие влажные глаза, упругие полные губы. Айко любила сидеть где-нибудь в темноте и оттуда пристально глядеть на свет своими меланхолически-задумчивыми глазами – в такие минуты она бывала особенно хороша.
Курати все забыл ради Йоко, и она жаждала отплатить ему тем же: она решила изгнать из своего сердца Садако – самое дорогое, что у нее было. Но это оказалось свыше ее сил. Правда, после возвращения в Токио она ездила к ней всего лишь раз, но время от времени посылала деньги и просила няньку сообщать ей о здоровье дочери. Ответы няньки всегда были полны упреков. «Что толку от того, что Вы вернулись в Японию? Подумайте сами, может ли ребенок расти без родителей? Нянька все стареет. Садако больна корью и не перестает звать маму. Странно, что Йоко не слышит ее голоса», – почти в каждом письме повторяла нянька, растравляя душу Йоко.
Йоко не находила себе места, ее тянуло потихоньку выскользнуть за ворота усадьбы, но, вспоминая Курати, она стискивала зубы и побеждала искушение.
Ока все не приходил. Курати, верно, забыл послать ему письмо. Раз уж Ока написал такое скорбное послание Кимура, то непременно пришел бы к ней, если бы знал ее адрес.
