Так рассуждала Йоко, но где-то в глубине души ощущала боль. Измучить Кимура, а потом еще обманом выжимать из этого добрейшего человека последние деньги – ничуть не лучше того, что в народе называют «цуцумотасэ».[44] Йоко с горечью думала о том, как низко она пала. Но сейчас для нее не было на свете никого дороже Курати, ее возлюбленного. При мысли о нем сердце ее болезненно сжималось. Он принес в жертву жену и детей, лишился работы, пренебрег даже репутацией в обществе – и все ради любви к Йоко, он живет ею одною. И она ради него готова на все. Иногда ей до слез хотелось увидеть Садако, но она подавляла в себе это желание, строго храня данный ею обет не видеться с дочерью, полагая, что от этого Курати будет любить ее еще сильнее. Когда-нибудь она сумеет, наверное, возместить Кимура его материальные жертвы. То, что она делает, лишь по видимости цуцумотасэ. И Йоко сказала себе: «Действуй!» Последний листок письма, который она, задумавшись, держала в руке, с шуршанием упал ей на колени.
Некоторое время Йоко рассеянно следила за тем, как из чайника поднимается пар, образуя узоры в полосах электрического света. Потом с тяжелым вздохом достала с полки шкатулку и, устремив глаза куда-то вверх и грызя кисточку для письма, о чем-то задумалась. Вдруг, словно очнувшись, она быстро растерла в тушечнице превосходную китайскую тушь, отчего вокруг распространился легкий запах мускуса, и энергичным, похожим на мужской, почерком в один присест написала на тонкой японской бумаге следующее:
«Стоит начать писать, и никогда не кончишь. Стоит начать спрашивать, не будет конца вопросам. Поэтому я и не писала. Все Ваши письма, за исключением того, что получила сегодня, я порвала, не читая. Прошу Вас, постарайтесь понять, почему я это сделала.
До Вас, очевидно, дошли слухи, что в глазах общества я – человек конченый. Как же я могу называться Вашей женой? Как говорится, каждый получает по заслугам. Отвергнутая родными, родственниками и даже друзьями, я просто не знаю, что делать. Один только Курати-сан, не понимаю почему, не покинул меня и заботится о нас троих. До какой же степени падения я в конце концов дойду? Поистине, каждый получает по заслугам.
Ваше письмо, которое я получила сегодня, тоже следовало бы порвать, не читая, но… Вряд ли нужно объяснять, почему я никому не сообщаю своего адреса.
Это, пожалуй, мое последнее письмо. Желаю Вам благополучия и молю Бога о Ваших успехах.
Только что звонили новогодние колокола.
В ночь под Новый год.
Кимура-сан
от Йо».
Йоко вложила листок в конверт, взяла кисточку и очень быстро и красиво написала адрес. Потом вдруг схватила письмо, хотела порвать, но передумала и швырнула его на циновку. Холодная усмешка чуть тронула ее губы.
Совсем рядом, в храме Дзодзёдзи, громко звонили новогодние колокола, сладкой болью отзываясь в душе Йоко. Вдалеке им вторили колокола других храмов. Прислушиваясь к их перезвону, Йоко уловила в ночном безмолвии и другие звуки. Часы пробили двенадцать, кто-то восторженным голосом читал стихи знаменитых поэтов, кудахтали куры, вероятно чем-то испуганные… Йоко подумала, что жизнь человека – удивительно странная вещь.
Йоко совсем озябла и поднялась, чтобы приготовить постель.
Наступил холодный январь 1902 года. Зимние каникулы Айко и Садаё подходили к концу. Йоко очень не хотелось снова посылать сестер в пансион, и не только потому, что госпожа Тадзима стала ей неприятна. При одной мысли о предстоящем визите к этой даме Йоко овладевали смущение и робость. Она почему-то боялась госпожу Тадзима и еще директора Йокогамского отделения Нагата, почему – Йоко и сама не знала. Не то чтобы она считала их важными или опасными людьми, просто у нее не хватало решимости показаться им на глаза. Она представила себе, как ученицы будут молча изводить ее сестер, и решила определить их в женскую гимназию «Юран» в районе Иигура, объяснив это тем, что школа Тадзима слишком далеко от дома.
