Мне к вони не привыкать. Это Лягусика я берегу от всего низменного, а сама отважно лезу в мусорные контейнеры за добычей. Поэтому я была готова приступить к переговорам даже посреди этого бардака и стала искать – на что бы сесть без риска приклеиться навеки. Нашла кресло, в котором громоздились книги, и вздумала было куда-нибудь их сгрузить, но посмотрела на обложки – и побоялась трогать эти сокровища немытыми руками.
Это были прекрасно изданные художественные альбомы, толщиной с мое бедро. Воспоминания ожили в душе! Вот точно такие же были у дяди Вани и тети Марфуни! И дядя Ваня рассказывал нам с Лягусиком о резной старинной мебели, о коллекциях чеканного серебра, о гобеленах, которые ткали по сантиметру в день, и о прочих удивительных вещах.
– Какое побазарим! – вдруг возмутился мордоворот. – Ты вообще кто такая и откуда взялась?
– Будешь выступать, чувырло, машину назад не получишь, – пригрозила я. – Чмо болотное, сука, падла, траханный карась!
А между тем взгляд мой упал на картинку. Это был двухъярусный шкаф-буфет из орехового дерева, изготовленный предположительно в Германии, когда господствовала присущая барокко тенденция к монументальности форм, во второй половине семнадцатого века, с витыми колонками, которые членят фасад, поддерживая карнизы обоих ярусов, а верхняя часть завершается традиционным мотивом – завитками акантовых листьев…
– Насрать три кучи! – ответило чувырло. Надо же, понимает этикет!
Под рукой не было метлы, но тут и без нее добра хватало. Вот, например, трехметровая деревянная оконная штанга, на которой, видать, кто-то вешался, но неудачно – всего лишь сорвал ее с крюков. Я схватила эту штангу с таким видом, что мордоворот понят – сейчас тут будет интересно!
– Ща! – рявкнула я. – Ща как дам!
И тут на мою душу снизошло озарение.
Я поняла, кто я такая.
Надо сказать, я если раньше и задумывалась об этом, как как-то смущенно, стыдливо. Ни квартиры, ни профессии, а главное – ни малейшей надежды заполучить мужа. С точки зрения любой уродины, имеющей прописку хоть в коммуналке, с точки зрения любой толстухи весом в два центнера, сорок лет назад сбегавшей на две недели замуж, я – никто, и звать меня – никак. Но сейчас я осознала свое место на общественной лестнице, которая существует в женском воображении. Есть, есть ступенечка, которую я занимаю!
Допустим, я не дама. Кстати говоря, ни одну из наших музыкальных звезд я не назвала бы дамой. Я их видела по телевизору, и большинству самое место – у трех вокзалов. В какой-то мере я «не-дам». Вот когда попросят, а не дам, – тогда буду в полной мере. «Дам-но-не-вам» – это уже следующая ступенька…
Зато я – женщина четвертой категории! Ща как дам!
Мордоворот увернулся от штанги и рухнул в полуоткрытую дверь, я ворвалась следом.
И что же я увидела?
Это была его рабочая мастерская, в которой соблюдался некоторый порядок. По крайней мере, его было больше, чеам у покойницы Натальи. На верстаке лежали фрагменты кушетки – по спинке с позолоченной резьбой я бы отнесла ее ко второй половине восемнадцатого века, а завитки в стиле рокайль наводили на мысли об Италии. Был тут и мольберт с начатой картиной. Яркие краски и нерусские желтые физиономии наводили на мысль о Гогене…
А еще был запах…
Его можно было разложить на составляющие. Я выделила струю клея, струю растворителя, струю еще какой-то химии, до боли знакомой…
А вот струя органического происхождения взволновала меня до чрезвычайности. Пихнув мордоворота концом штанги, я обогнула верстак и увидела то, что уже имело прямо мистический смысл, – полусгнившую кучу картофельных очистков.
– Ага-а-а! – заорала я. – Вот тут ты мне, падла, и попался!
И указала пальцем на очистки.
– Пошла вон отсюда, бомжа! – заорал и он. – Влезла, понимаешь, расхозяйничалась! Ща своим позвоню!.. Выкинем на фиг!
Но в его голосе был страх. Кажется, я увидела и унюхала именно то, чего видеть и нюхать посторонние не должны.
– Давай, выкидывай! – позволила я. – Только сперва поделись секретом – кто убрал Наталью Петровско-Разумовскую и Катю Абрикосову! А главное – за что их убрали!
И я стукнула штангой об пол, отчего у соседей внизу раздался грохот с трезвоном. Кажется, у них сорвалась большая хрустальная люстра.
– Да ты пургу гонишь! – взревел мордоворот. – Ни хрена я не знаю! Мало ли, за что их убрали! Пойди докажи, будто я тут что-то знаю!
– И доказывать незачем! Вот! – я развернула штангу и ткнула концом в кучу очистков. – Что? Понял, гад?
– Офонарела, да?! – чуть ли не рыдая, спросил мордоворот.
– Кончай лажу лепить! Нам все давно известно! – брякнула я.
Пусть думает, что я не одна пытаюсь разобраться в этом странном картофельном деле.
– Кому – нам? – естественно, спросил он.
– А ты еще не понял? Тебе еще доказательства нужны? – тут я вспомнила, как наш старый участковый, Сергеич, учил нового, Кольку, и проникновенно добавила: – Ты же видишь, олух, я пришла к тебе по-хорошему, по-человечески, без протокола!
– Ты из ментовки? – без голоса прошептал мордоворот. – Погоди!..
И выскочил из мастерской. Я остолбенела – что он затеял?
