Через пару секунд этот козел появился со стодолларовой банкнотой.
– На, держи, этого вам на всех хватит! Ты меня не видела, я тебя не видел!
Конечно, сто долларов – большие деньги, очень большие. В других обстоятельствах я бы взяла их и умелась. Но когда Лягусик в плену, а спасти ее, кроме меня, некому, предлагать даже двести, даже триста долларов – бесполезно!
Нужно было ответить что-то такое, отчего мордоворот бы заткнулся. Я обвела взглядом мастерскую. Тут тоже были кое-какие книги. Я узнала солидное издание по орнаментам семнадцатого и восемнадцатого века, узнала альбом «Лувр», точно такой был у родителей Лягусика…
Стоп! А это что такое?!
На подоконнике лежала книга «Старая Москва», репринтное издание, даже без цветных картинок, только с черно-белыми. Точно такое же, как в квартире у покойницы Натальи!
– Хорошо, – сказала я. – Допустим, сто баксов – за эту кучу дерьма, я ее не видела и не нюхала. А за это – сколько?
И показала на «Старую Москву».
Тут мордоворот рухнул на колени.
– ФСБ! Интерпол! Я знал, что так будет! – заголосил он, ползя ко мне и лупя себя кулаками в грудь. – Это не я! Это они сами все придумали! А мне крошки перепадали! Где сто рублей, где двести! Все обе Катьки огребали, даже Наталье меньше доставалось! Так всегда – кто работает, тому шиш!..
– Сколько тебе лет, убоище? – грозно спросила я.
– Двадцать один…
– Есть шанс. Конечно, в сорок годков трудно начинать с нуля, да еще после зоны… Я могу замолвить генералу словечко – мальчик молоденький, зачем ему пожизненное, что он видел-то, кроме антиквариата, а мы его – на шконки?
– К-куда?.. – пролепетал мордоворот.
– На шконки, – мило улыбнулась я. – Нары так у уголовников называют, кроватка, на которой на зоне спят, такая железная, двухэтажная, в синюю или зеленую краску выкрашена. Тебе мрачновато покажется после Гогена. Тускло там немного, их в бараке штук сто бывает. Вот если бы тебе пожизненное светило, спал бы ты в норе, а там больше двух не селят.
– Где спал?..
– В норе. В камере. Ты еще спроси – с кем спал?
И я нехорошо рассмеялась.
Этому смеху я выучилась еще в детстве. Когда в папашкиной компании назревала драка, обязательно кто-нибудь пускал скрипучий поганенький смешок.
– За что?! – взвыл мордоворот.
Я и не думала, что так легко с ним управлюсь. Честно говоря, всякий раз, читая, как великолепная Яша Квасильева двумя словами размазывает по стенке уркаганов и паханов, я немножко недоумевала. Наконец на очередном заседании нашего фэн-клуба поклонниц Яши Квасильевой я очень осторожно высказала свое недоумение.
– Вот и видно, Люстра, что ты только на поверхность смотришь, – сказала Анжелика Петраускайте. – А ты вглубь взгляни, ты же современная женщина, телевизор смотришь!
Я потупилась – вот как раз телевизор я смотрю крайне редко, только в гостях.
– Как с женщиной разговариваешь? – напустилась на нее Гюльчехра Нумизматова. – Унижаешь женщину, да? Хуже мужчины, да? Не плачь, Люстрель-джан, сейчас скажу одно слово – и ты поймешь. У Яши-джан – ХАРИЗМА!
– Ой… – прошептала я. – Точно… Но ведь харизма – она у президента…
– И у Яши! – грозно сказала тетя Роза.
Тут начался шум – стали выяснять, что такое харизма и почему она может быть только у президента и у Яши. Я прямо иззавидовалась – какие все образованные, политические телепередачи смотрят, вот у тети Клавы через каждые два слова то «электорат», то «мать твою», все-таки старое воспитание еще сказывается…
Пока я вспоминала то достопамятное заседание, мордоворот полз ко мне, стукаясь лбом в пол и, добравшись до кучи очистков, шмякнулся туда физиономией.
– Что творишь, убоище!? – рявкнула я. – Вещественное доказательство сгубить решил, холера?! Да за это генерал тебя не то что пожизненно, а вообще знаешь как упечет?! Из тебя из самого шконки слепят!
Мордоворот зарыдал и начал каяться.
Сперва я даже не очень хорошо его слушала, потому что впала в эйфорию. Оказывается, не одна Яша приводит к покорности здоровенных и тупых мужиков – у меня тоже получается! Может, от чтения гениальных романов и ко мне перешла частичка ее харизмы?
А когда я стала слушать, мордоворот уже миновал детство, ранний школьный возраст, средний школьный возраст и докладывал, как из осинового чурбака вырезал прямо как живого Шварценеггера.
На основании этого осинового чурбачка он и приехал завоевывать Москву. В первые же две недели выяснилось: таланта мало, нужны связи. Мордоворот понесся за связями на Старый Арбат, где его и высмотрела Катя Мамай. Он за пять минут лепил из хлебного мякиша бюсты иностранцев, а главным образом – иностранок.
Катя отвела его в пельменную, как следует покормила и стала воспитывать.
