Я включаю громкую связь и пристраиваю телефон балансировать поверх вилки. Ложусь. Бетон очень холодный. Перекатываюсь по полу, как сосиска, до середины комнаты, потом качусь обратно. Тема мелодии сменяется – я снова перекатываюсь и ложусь на спину. Вытягиваю руку вверх, балансируя ее так, чтобы не надо было тратить энергию, сохраняя такое положение. Обычно, когда мне надо чего-то подождать, я утыкаюсь в телефон, но сейчас он в другом конце комнаты, а мне удобно тут, и этот вариант исключен. Странным образом это будто освобождает меня. Я смотрю на вены на руке: интересно, сколько в моем теле осталось крови? Наверное, не очень много, хотя вены все еще зеленые, как побеги растений. Я несколько раз бьюсь головой о бетон, пока в затылке не возникает легкая боль, которая приглушает ту, что уже присутствует внутри головы. Представляю, как выгляжу со стороны, и смеюсь.
– Алло, Лидия? – раздается голос из трубки.
Я бросаюсь к телефону.
– Алло, – отвечаю я, поднося его к уху и одновременно пытаясь отключить громкую связь.
– Привет, Лидия, – говорит доктор Керр. – Утром звонил вам несколько раз. Это по-прежнему самый удобный номер для связи с вами?
– Да, простите… Я была…
Доктор Керр перебивает:
– Окей, спасибо, Лидия. Отмечу это. Так вот… – Секунда тишины, и он продолжает: – Ваша мама…
Не сразу понимаю – он ждет знака, что я слушаю.
– Да, моя мама?..
– Боюсь, у нее есть небольшие трудности с адаптацией к жизни здесь. – Тон голоса доктора Керра изменился. Теперь он говорит очень мягко.
– Так, понятно, и?
– Ее мании стали хуже, и… – доктор Керр прочищает горло, – вас может это немного шокировать, Лидия, но вчера она укусила одну из медсестер за предплечье.
– О боже! Мне так жаль.
– Нет-нет, нет-нет, пожалуйста, не беспокойтесь. Такое иногда, к сожалению, случается с нашими пациентами с Альцгеймером или с тревожными расстройствами, мы привыкли. К счастью, прокусила не до крови – остались лишь небольшие синяки. Но мы бы хотели помочь ей справляться с таким поведением.
– Да. Конечно.
– Могу я спросить: со времени постановки диагноза у вашей мамы не проявлялось склонности к насилию?
– Нет.
– Окей. Значит, это первый раз, – отвечает доктор Керр. Кажется, он ведет записи.
– Да.
– Пожалуйста, подождите минутку, Лидия. Я сейчас вернусь.
Телефон издает гудок, и я облокачиваюсь головой о стену. Я закрываю глаза.
Несколько лет назад маме диагностировали «вероятную болезнь Альцгеймера», но я сомневаюсь. Не верю в способность вампира заболеть чем-то таким. У мамы пострадала психика, похоже на кризис среднего возраста: она стала забывать, кто она, а иногда даже – что она такое. Когда мама еще оставалась полностью человеком, у нее было заболевание десен, и постепенно, за последние пару столетий, все ее зубы выпали, один за другим. Последний – острый, с кончиками, как у клыка, коренной зуб – выпал ночью, когда она спала, и с утра лежал на подушке – последнее напоминание о дьявольской природе ее организма, которое, как она сказала, Бог вырвал из ее рта, признав, что она больше не грешит по своей воле. Достижение. Она благодарила Бога, исторгшего из ее тела этот символ искушения. Но с ним, мне кажется, ушло кое-что еще. Мне тогда было около двадцати.
Мама никогда не охотилась при моей жизни, но всегда обладала той физической силой, знаком которой были ее острые зубы. И вот, потеряв последний, она как будто запуталась в себе. Я вижу в этом смысл – ведь в наших зубах содержится способность обрывать жизнь, и, значит, каждый день, когда мы этого не делаем, мы реализуем нашу власть сохранять жизнь. Лишившись зубов, мама лишилась и идентичности вампира: вампира, который решил не использовать зубы. После того как ей вставили протезы – фарфоровые зубы со сглаженными краями, по модели человеческих, – она стала чаще забывать, кто она, и представлять себя человеком. Она несколько раз уходила из дома, иногда – в поисках каучуковой плантации недалеко от дома своего детства в Малайзии, и наконец добросердечный прохожий, выгуливавший собаку, заметил, как она смотрит на машины с тревогой на лице, и вызвал скорую.
Я за многое обижена на маму. Потеряв зубы, она заявила, что, должно быть, я грешу без ее ведома, иначе почему бы Богу не забрать и мои. Тем не менее мысль о том, что однажды она выйдет из дома, потеряется и не вернется, – мысль, что я больше никогда ее не увижу, – оказалась невыносимой. Пришлось найти для нее новый дом – место, где я могу присматривать за ней, но при этом не отказываться от собственной жизни. Но, может быть, это было ошибкой.
– Алло, Лидия, вы меня слышите? – Доктор Керр снова на связи.
– Алло.
– Извините за ожидание, – продолжает он. – Так вот, обычно мы не разрешаем членам семьи разговаривать с постояльцами хотя бы неделю после их поступления…
– Я помню. Не проблема, все хорошо.
– Дело вот в чем… Когда мы с коллегами обсуждали случай вашей мамы, то решили, что, так как вашей маме сложно приспособиться к жизни здесь и этот случай – новое явление в ее поведении, будет хорошо, если с ней поговорит кто-то знакомый, если вы не против.
