Снова льет как из ведра. Все покрыто тенью ночи. Я возвращаюсь к реке. Повсюду жизнь, и я вижу ее, она тянется из человеческих тел, на десятилетия и десятилетия за спиной, или только одно десятилетие, или только несколько лет, или только недель. Может быть, дело в том, что я положила конец жизни, в том, что поглотила ее, но теперь я воспринимаю ее как нечто цельное, осязаемое, как будто это ткань, сотканная из чего-то вроде чистого шелка. Вот отец с ребенком, ребенок смотрит на меня, и я вижу, как четыре года времени стелются за ним, а перед ним блуждает путь многих и многих лет; посередине – его тело, маленькое и сладкое, большие глаза, спрятанная в капюшон плаща голова, красные щеки – уязвимая часть его жизни, которую я могу взять и опустошить, получив и все остальное. Держусь самых темных теней рядом со зданиями, под деревьями; я смакую прошлое Гидеона и то, что я забрала от его будущего. Мое сознание заполняют воспоминания, как будто мои собственные, не просто событий из жизни Гидеона, но различных вкусов и текстур: в мой желудок с легкостью стекает грудное молоко, и цыпленок с маслом и петрушкой, и лущеный горох, и огненно-красная фасоль, и лимская фасоль, и апельсины, и персики, свежесобранная клубника; крепкий горячий кофе каждое утро; паста, и грецкие орехи, и хлеб, и бри; потом сладкое: панакота с розой и шафраном и белое вино – танин, земляника, фрукты с косточкой, белая сакура; и – о боже! – рамен, соба, удон с нори и кунжутом, мисо с тофу и зеленым луком, сашими с фугу и тунцом в соевом соусе, онигири с квашеной сливой посередине; а потом что-то, чего я не знаю, что-то незнакомое, но одновременно глубоко знакомое, чего я даже не понимала, что жажду: хрустящий бараний фарш, толстая сломанная лапша, чили-масло, душистый рис, сваренный в кокосовом молоке, тамаринд… а потом ярко-зеленый десерт – мой рот наполняет сладкий цветочный вкус пандана. Я бегу. Мне хорошо. Я открываю рот, и дождь омывает мой язык. Велосипедисты и бегуны сходят с моего пути.
На обратном пути к фабрике я выбираю улицы потише, присматриваясь к прохожим. Хочется есть еще. Голод не отступил. Тянет попробовать другие вкусы. За газетным киоском я нахожу одного типа с горящей сигаретой между губ, и он даже не утруждает себя парой слов, а просто оглядывает меня с ног до головы и начинает приближаться, ухмыляясь. Когда я прокусываю его шею, сигарета ненадолго задерживается между его губ, и я через кровь вдыхаю и чувствую дым и пепел. Я пережевываю кожу, и мышцы, и кость, пробуя чипсы, и стейк, и окорок, и полоски тоста, которые обмакивали в яйца всмятку, и дохожу до странного узла плоти, за который тяну зубами. Это его язык, и он свисает у меня изо рта, когда я бросаю тело мужчины на землю. Язык нежно приземляется к нему на грудь, и я говорю телу: «Спасибо». Я чуть не произношу всю молитву, которую мы с мамой перед едой читали свиньям. Но я этого не делаю, просто слушаю, как звенит в тишине мой голос. Он прекрасен.
Когда я возвращаюсь, на бывшей кондитерской фабрике тихо. С моей одежды и волос ручьями течет вода. Я дохожу до студии и закрываю за собой дверь.
Оглядываю в темноте комнату. Тут и там – кусочки новой жизни, которую я начала строить. Свисающее с крючка растение от Бена, кукла Яга, моя картина, книги, купленные под мостом, украденные книги, одежда на стенах на гвоздиках, постель в углу. Я принимаюсь складывать вещи в сумку. Не все. Бо́льшую часть оставляю: книгу про Бойса, книгу про этику, так и не прочитанную книгу про овощи. Я открываю книгу про Шер-Гил, вынимаю вырезанное изображение «Трех девушек» – его я раньше вернула на место между страницами – и рассматриваю. Три прекрасных лица кажутся знакомыми; может быть, я отправлюсь искать их, мечтаю я; может, они ждут меня. Я кладу картинку и книгу в сумку и беру куклу Ягу.
Я впервые чувствую, как будто она принадлежит мне по-настоящему: среди воспоминаний Гидеона часть относится к приобретению произведений искусства. Среди корзин племени вашо[28], японских рисунков тушью и чилийских арпильер[29] – кукла Яга, купленная в аукционном доме в России; а среди работ Эмин[30], и братьев Чепмен[31], и Гойи – картины моего папы – эти толстые мазки на шелке, угловатые черные отметины, зубчатые формы теперь мои.
– Привет, Яга, – говорю я. Все в ней кажется более выраженным: темнота деревянного лица, чернота одежды и глаз. – Я поела, – сообщаю я ей.
Затем убираю куклу в рюкзак. И ухожу. Забрать маму, а потом поехать еще куда-то, вперед, в новое место.
Когда я выхожу из студии, у подножия лестницы возникает Бен. У него в руках пакет, на вид полный еды, и картонный стакан супа; он аккуратно ставит суп на пол и роется в карманах.
