– Лидия? – спрашивает он. Смотрит на часы. Улыбается.
Похоже, он не заметил во мне ничего странного: ни промокшую до нитки одежду, ни кожу неестественного цвета, ни запах слегка прокисшего молока, ни мой приоткрытый рот и мои зубы.
– Ты довольно поздно, – со смехом говорит он.
Я хочу ответить. Но мне ничего не приходит в голову, да я и не могу говорить. Поэтому я просто улыбаюсь ему, а он улыбается мне. Потом он кладет руку мне на плечо – ту же руку, которой прикоснулся к моему телу на лестнице.
В ту же секунду мои способности обостряются – я могу воспринять Гидеона в новом измерении. Почувствовать присутствие не только этого человека, но и его жизни, которая существовала сколько-то там десятилетий до этого момента и может продлиться еще несколько после. Это странно: его жизнь предлагает мне себя как нечто мягкое, но цельное, и я могу разрезать ее так же легко, как сливочное масло. Конец моей собственной жизни всегда казался таким далеким – представить, что мне осталось жить немного, было просто невозможно; но я очень четко вижу конец жизни Гидеона. Он во мне, в моих зубах, в моем теле, которое может полностью высосать из этого человека все, благодаря чему он продолжает двигаться. Его шея так близко ко мне; он сам мне ее предложил; он отдал мне свою жизнь. Она здесь, в нескольких дюймах от моего лица.
Я смотрю на мягкую на вид шею, на артерию, пульсирующую прямо под кожей.
– Ты в порядке? – спрашивает Гидеон.
Стремительно нападаю. Кусаю его, он пытается бороться, но я сжимаю ему руки, как крылья птице, и встаю на его ботинки, как будто я ребенок, танцующий на ногах у отца. И я пью, и вместе с кровью я вижу и впитываю разное – его жизнь: рождение, годы школы, он тихо сидит в конце класса мальчиков за партами; учеба; он горюет по матери, затем по отцу; сам становится отцом милой маленькой девочки с пухлыми щечками и темными волосами; а потом, позже, появляются женщины – женщины, на которых он смотрит, будто собирается их поглотить; где-то он выносит молодую женщину в тенистую часть большого сада, кладет ее на траву под деревом и жадно смотрит на ее тело; он прижимает ее руки к бокам, вдавливает спиной в траву; и потом, сильно позже, в галерее он видит Шакти; смотрит, как она ходит по коридорам; разговаривает с ней, смотрит на примеры ее работ у нее на телефоне; а потом в темноте он находит ее руку, а потом грудь; смотрит на ее шею, как будто может укусить; находит ее губы своими и, когда она пытается вырваться, снова находит их, прижимаясь еще сильнее. А потом, несколько недель спустя, он видит меня. Я стою перед «Кактусом», и он смотрит на меня из окна, говорит со мной по телефону, упрекая меня в том, что я назвала себя девочкой, а не женщиной. Потом я на лестнице. Спускаюсь. Мое лицо закрывает коробка вешалок. Он видит только мои ноги, как аккуратно я ступаю, находя край каждой ступени. И тут, как только мы оказываемся рядом, его воспоминания как будто становятся моими воспоминаниями, и его рука становится моей рукой, и я протягиваю руку, пытаясь взять то, что мне не принадлежит, – или теперь, наверное, принадлежит. Я протягиваю руку и трогаю свою спину, чувствую, как она реагирует на мое прикосновение, а потом опускаю руку на ягодицу и хватаю, как будто срывая яблоко с дерева, а потом смотрю, как сама же спускаюсь до конца лестницы. На этом все не заканчивается – скоро я на открытии и снова наблюдаю за собой, смотрю, как я раздеваюсь, вижу сбоку свою грудь, меняя фирменную футболку галереи на свою рубашку; поднимаю оставленную футболку, нюхаю ее, вдыхаю свой запах, опускаю руку и трогаю себя, а потом возвращаю футболку на место; и вот я здесь, запираю все на ночь, и вот я подхожу к себе, возбужденная возможностью оказаться в этом темном тихом месте ночью наедине со мной. И потом, в самом конце, я чувствую страх, сильный страх – страх Гидеона передо мной, перед монстром, нашедшим его, – и я бросаю его, его тело, которое полностью опустошила, и сделала своим, и отобрала у него.
