«Хорошо», – после продолжительной паузы отвечает Бен, и его присутствие отдаляется, а затем поднимается, восходя по лестнице. Клацает замок студии двумя этажами выше. Тогда, положив телефон в карман, я делаю глубокий вдох.
Еще какое-то время я продолжаю сидеть у двери. Я смотрю на свои предплечья и размышляю, что в них осталось от обеих сторон меня, теперь, когда в системе почти нет крови, а вены промыло молоко. Я вспоминаю привидевшееся мне вечером, пока молоко распространялось по телу, – о двух странных угрях, выживание которых, судя по всему, зависит друг от друга; и сон о моей маме. Хотя я провела значительную часть жизни, зациклившись на отце, думая, будто он представляет живую часть меня, я забыла, что мама на самом деле жива (вне зависимости от ее поступков и слов), а папа на самом деле мертв.
Наверное, я уже давно понимаю, что ни одну из моих сторон нельзя отделить от другой, и то же самое относится и к маме; невозможно наказывать демона, питая его только свиной кровью, не наказывая при этом человека; невозможно слушать только одну сторону и игнорировать другую; невозможно вынудить одну сторону впасть в спячку, а в это время вести жизнь, притворяясь только лишь второй стороной; невозможно морить голодом ни одну из сторон себя. Да и вообще, у меня нет сторон. Я – это две сущности, которые стали одной, и это и не демон, и не человек.
Мои руки. Их форма. Кости, с которыми я родилась. Линии моих запястий. Эти руки, скорее всего, следующие несколько столетий продолжат рисовать, но ведь не только. К чему они прикоснутся? К людям; может, к другим вампирам; может, вообще к другим существам, о которых я пока не знаю, – если это в принципе возможно, наверное, к моим собственным детям; к вершинам гор и разреженному воздуху; к песку и морю; темному пустому космосу; поверхностям других планет; реголиту в их кратерах; метеоритной пыли; огню солнца. Интересно, будет ли со мной кто-то еще, когда это случится; будет ли в моей руке другая рука – может быть, моей мамы? Дочки? Сына? Будет ли вокруг меня компания, которую я сама себе создам, рождая и (или) обращая новых вампиров? Нужно сначала немного пожить одной? Или стоит создать кого-то сейчас?
Я ползу к столу и подтягиваюсь. На нем все мои вещи. Сев на ближайший стул, я выдавливаю несколько красок из тюбиков на блюдо-палитру. Особо не задумываюсь. Снимаю Ягу с бельевой веревки. Прижимаю к себе, не надевая на руку. Я оставляю ее такой, как она есть, темной и пустой внутри, странной и неодушевленной, какой я ее нашла, – и начинаю класть краску поверх Яги-человека, которую создала вчера. Использую те же цвета, но превращаю ее во что-то более точное – как по отношению ко внешнему виду Яги-куклы, так и по отношению к моим чувствам. Я оставляю часть человеческой кожи и волос, но втягиваю темный фон в тело, и теперь неясно, где заканчивается фигура и начинается ночь за ее спиной. Луна светит из густых волос Яги и отражается в ее глазах.
Картина не закончена, но это хороший старт. Вскоре я понимаю, что продолжать невозможно. Мой голод так силен и я ощущаю такую тяжесть, и головокружение, и пустоту, что мне приходится опереться на руки. А потом я все равно падаю со стула, глухо ударяясь головой.
Какое-то время я остаюсь на полу, приходя в сознание и снова его теряя. Бен пишет опять, и мне удается прочитать сообщение, но я не отвечаю. Он спрашивает, как я, и обещает позже зайти с едой для меня. Мне хочется смеяться. А потом в моем сознании одновременно раздаются несколько голосов, как в хоре. Все в унисон велят мне поесть. Рот Яги-куклы на полу рядом со мной открывается, и ее голос не похож ни на человеческую речь, ни на звуки, издаваемые животными:
– Покорми меня, Лидия.
Мое тело поднимается, подчиняясь командам голода, и я выхожу из студии, положив в карман только ключи и телефон.
Снаружи уже темно. Холодает. Прохожие обматывают шеи шарфами. Люди по ту сторону окон вместе едят и пьют горячий шоколад и кофе или оживленно беседуют с бокалами вина в руках. Другие вышли на пробежку. Кто-то выгуливает собак. Некоторое время я следую вдоль реки, согнувшись от боли и задыхаясь, и смотрю через край перил на реку в поисках животных на песке, мертвых или умирающих, может быть, даже живых, годных в пищу.
