Обнялись женщины в горьких рыданиях. Внуки испугались. Они никогда не видали свою бабушку плачущей. Оторопело потоптались неподалёку, и побежали на баз, где управлялся дед.
– Деда, деда! Баба Даша плачет.
Иван сразу и не понял. Воткнул вилы в солому, поспешил за внуками.
– Даша!
– Ось, гляди, Иван, кого нам бог послал!
Иван узнал Груню.
– Даша, а дитки мои, дитки? – с затаённым страхом в глазах спросила Груня.
– Сохранили, Груня, сохранили, как и обещали. Живы твои дети. Та ось и твои внучата, – кивнула Даша в сторону двух одинаковых подростков, – ещё и внученька есть. Хлопцы! Быстро до батьки в сельсовет. Кажить, баба Даша зове срочно. Пишли у хату, Груня!
Груня смущённо затопталась у порога.
– Та я, Даша, с дороги не чистая…
Обняла Даша подругу, подтолкнула к столу, усаживая:
– Эко дело, помоемся. Ты ж уже дома.
– Мам, чого случилось? – В дверях стоял Петька.
– Сынок, – выдохнула Груня, – Сыночка!
Неожиданно упала Груня на колени перед сыном, обняла его ноги, и, захлёбываясь рыданиями, стала молить у него прощения, что не растила, не ласкала их как мать. Что не сберегла ихнего отца. Что могилу его оставила далеко в казахских степях и ушла в родные края одна. Петро застыл в растерянности как истукан. Иван наклонился к Груне, поднимая её, и уговаривал:
– Груня, ты ж ни в чём не виновата, ты же жизнь спасла своим детям. Они ж знают об этом, Груня.
Петро очнулся. С отцом посадили Груню на стул. Петя поглаживал мать по спине, по голове, и тут Груня поймала куцепалую кисть сына и снова горькая боль вырвалась с рыданиями…
– Не надо, мама, не надо… Всё хорошо… – уговаривал осевшим голосом Петро.
Дали телеграмму Марии в Ленинград. На удивление быстро Маша появилась на хуторе. Она прилетела самолётом.
И снова слёзы. Слёзы радости встречи, слёзы безграничной горечи об ушедших годах в разлуке, слёзы об ушедших уже навсегда дорогих людях.
Вернулась Груня… Дети живы. Молодость ушла безвозвратно. Ни кола, ни двора…
Осталась Груня у Даши и Ивана. Так легче обживаться в новой жизни. Днем за хлопотами по хозяйству да с внуками некогда. А ночами, долгими ночами Даша, Иван и Груня рассказывали друг другу о коллективизации, о ссылке, о войне, о детях, как выживали в степях, продуваемых насквозь ветром, о внуках. Петро в первый же день хотел забрать Груню к себе.
– Не торопи, Петя, мать, не торопи. – урезонивала Даша Петра. – Дай ей оглядеться в этой жизни, трудно ей. А с нами она отойдёт быстрее.
Маша звала мать к себе в Ленинград.
– Нет, Маша, нет. Я одичала там, в ссылке. Я и жизни новой не знаю.
– Маша, приедет мать, но только после. Робеет она. Вот укрепится, оглядится, станет смелее, тогда и поедет, хоть сама, хоть со мною, хоть ты прилетишь за нею.
И решили Даша с Иваном свою хату Груне оставить. Всё же не в чужие руки обжитую хату отдадут. Да и будет к кому приехать в родные стены. И Груне будет сподручнее. Сама себе хозяйка. И детей приветит в своём доме, за своим столом.
Так и сделали. Груня осталась в ихней хате. А Даша с Иваном перебрались к младшему сыну. Помогать по хозяйству и деток нянчить.
Так же летом двор теперь уже сынова дома наполнялся подросшими внуками. Груня всю себя отдавала внукам, деткам Петра и Маши. Виделись редко. У всех были дела. И искренне радовались при редких встречах.
Старость, как всегда, накатилась неожиданно. Стали болеть ноги, спина. Бессонными ночами Даша с Иваном то вспоминали прожитые годы, то невзначай вздыхали смущённо, жалуясь, что что-то где-то болит. Иван дожил до семидесяти с лишним. Даша прожила 86 лет. Груня – девяносто один год.
***
