Папа быстро понял, что воевать с бабьим войском дома бесполезно, и вместо этого бросил все силы на меня. В моих воспоминаниях дни, проведенные с папой, — самые лучшие. Вне дома нас всюду привечали, он водил меня и во дворцы, и в кафе; его униформа вызывала у всех официантов и вагоновожатых испуганную улыбку. И часто мне разрешали брать с собой мою подругу Аусу. Она была дочкой норвежского полпреда и жила на этаже под нами, резвушка, моя ровесница. Аусой ее называли только мы, а так ее звали Осе, а полное имя у нее было Осхильд. Она научила меня играть в пинг-понг и карты и познакомила меня с Ширли Темпл и
Честно признаться, мне иногда кажется, что фундамент, на котором зиждется вся датская культура, — это монетка в десять эре. Посмотрите только на датскую литературу: почти во всех произведениях крупных писателей говорится о какой-нибудь коммерции, товарообмене, спекуляции,
Ауса была веселая брюнетка, но очень воспитанная, как и подобает скандинавам: она никогда не выходила за рамки, начертанные временем в каждой минуте, на каждом камне. Ее родители были, разумеется, квислинговцы, так что я сильно выросла в ее глазах, когда она увидела папу в немецкой униформе. Сама я находилась посередине между папой и мамой с бабушкой и старалась использовать свое положение самым выгодным образом. То я вбегала в кухню: «Папа мне сахару не дает! Фашист несчастный!» То кричала папе: «Мама не пускает меня в выходных туфлях в Тиволи! Она не понимает наци-нал-соц… изма».
У Аусы был абонемент в парк развлечений Тиволи. Я попросила папу купить мне такой же, и потом подруга водила меня по парку, как Алису по Стране чудес. Мы фантазировали, будто мы сироты в безумном мире военных действий, и что нам раз за разом удается выйти живыми из «пыточных застенков союзников», роль каковых исполняли американские электромобили, британский поезд призраков и парижское колесо обозрения. Но самым невероятным было то, что мы остались живыми после скоропостижного катания на «русских горках». После этого мы просили убежища в комнате смеха. Но война и тут настигла нас, исказила наши лица, растянула щеки и лоб и сузила глаза. Маленькие женщины с огромными военными именами Осхильд и Хербьёрг с криком выбежали из парка войны и разом замолчали, налетев на четырех немецких солдат на тротуаре за воротами.
Я: «Почему ты их испугалась?»
Она: «Я не испугалась».
Я: «Неправда! Ты сразу замолчала. Разве ты не за немцев?»
Она: «Папа говорит, нельзя смеяться над человеком с винтовкой. А ты почему не за немцев, как твой папа?»
Я: «Мама говорит, что вся эта война началась из-за одного человека. И что ему всего-навсего не хватало любви».
Она: «Но мы все его любим».
Я: «А ты уверена, что он вас любит?»
Она: «Конечно».
Я: «Тогда это какая-то странная любовь. Он только и знает, что орет.»
Она: «Да, когда сильно любишь, то и будешь орать».
Я: «А по-моему, это не любовь, а что-то другое».
Она: «Папа говорит, Гитлер любит Германию, как собственную руку. Он готов отдать за нее жизнь».
Я: «А зачем ему отдавать жизнь за собственную руку?»
Она: «Что?»
Я: «Если отдать жизнь за свою руку, то, когда ты умрешь, останется только эта рука. А на что она нужна одна, сама по себе?»
Она: «Ах, Герра, я просто хотела сказать, что он готов умереть за родину. Вот ты готова умереть за Исландию?»
Я: «Нет».
Она: «Нет? Вот если бы твоя родина была в опасности, например, если бы ее собрался проглотить дракон?»
Я: «Если я умру, какая родине будет от меня польза? Страны вообще не хотят, чтоб за них умирали. Они просто хотят, чтоб их оставили в покое».
Она: «А если их кто-нибудь завоюет?»
Я: «Мама говорит, страны невозможно завоевать».
Она: «Пойми! Немцы заняли Данию! За десять минут! А Норвегию — за полмесяца. Вас заняли англичане, а… а ведь Исландия много столетий была датской».
Я: «Ну и что? Что это меняет для нас? Какая разница, датчанка я, англичанка или исландка?»
Она посмотрела мне в глаза, открыла рот, но оттуда не послышалось ни звука. Ответ был очевиден.
