Женщина при 1000 °С полностью

Вошла добрая румяная Хелле. Она решила, что все молчат, потому что у нее так плохо удались фальшивый заяц и пюре из репы, и начала смущенно и торопливо: «Я вам про Эббе Ро не рассказывала? (Заливистый смех.) Нет? Не рассказывала? У нас был один фермер по имени Эббе Ро, репу выращивал. Однажды он в огороде выдернул огромную репину. Такую громадную, что все советовали ему отвезти ее в Хобро на сельскохозяйственную выставку. Там она заняла первое место, и Эббе стал отмечать победу в кабаке. И что вы думаете — там ее у него украли! (Смех.) Эббе искал, искал и наконец нашел ее в казино на окраине города. Кто-то ее поставил на кон и проиграл, а когда Эббе… (Смех.) …когда Эббе проиграл свой дом и скотину, и жену, и детей, и башмаки, и подтяжки, то ему наконец удалось отыграть свою репу, и он вынес ее оттуда поутру. А тогда он проголодался и решил попробовать кусочек этой репы. А она оказалась невкусная. (Хохот.) Такая невкусная, что он просто отдал ее семье нищих, которая ему повстречалась по дороге. (Смех.) И пошел он на восход в одних чулках и со спущенными штанами… Вот что у нас в Ютландии рассказывали».

За столом воцарилось неловкое молчание; посольское семейство выкатило глаза на кухарку с застывшими на лицах улыбками. Им приходилось учиться у себя самих на заре исландской международной дипломатии не перебивать других, даже если они говорят слишком долго, и не обсуждать присутствующих, даже если речь идет о прислуге. Мы так гордились тем, что мы — единственные исландцы, знакомые с международными правилами вежливости.

«Ja, men det var en dejlig historie»[82], — сказала бабушка, зажмурив глаза. Ее седые волосы были расчесаны на прямой пробор и осеняли ее голову, словно два больших куцых крыла. Затем она улыбнулась, сжав губы, и кивнула кухарке, которая поняла ее выражение лица и легко выбежала из столовой, на прощание бросив фразу, повисшую после нее в воздухе, как шлейф дыма: «Надеюсь, вы не расхотели есть мое пюре из репы, ха-ха!»

— Типичная датская басня. Тут никому нельзя ничем выделяться, а тем, кому улыбнулось счастье, приходится хуже всех, — сказал папа, едва за ней закрылась дверь.

— Если удача слишком широко тебе улыбается, это нехорошо, — ответила его сестра Килла.

— Ты слишком долго здесь прожила, — ответил папа.

— Ты думаешь, тебе улыбнулась удача? — спросил Пюти с ухмылкой на толстых щеках.

— Что ты имеешь в виду? — переспросил папа.

— Сам понимаешь. Ты думаешь, тебе достанется кусочек этой огромной репы, которая все растет и растет и скоро вырастет величиной со всю Европу.

— Как ты смеешь сравнивать Тысячелетний рейх с репой! — вспыхнул папа.

— Не просто с репой, а с огромной репой, — усмехнулся его брат.

Килла, сидевшая между Йоуном Краббе и папой, наклонилась вперед, рассматривая пустое место на белой скатерти между двумя подсвечниками, и сказала, так что волосы над ее лицом с волевым подбородком слегка качнулись:

— А ты все продумал, Ханси? Что ты будешь делать, если Гитлер проиграет войну?

Выражение лица у папы стало как у петуха, залетевшего в пустой курятник. Раньше он такого никогда не слышал.

— Проиграет? О чем это ты?

Сестра скосила на него глаза, не поворачивая головы, и произнесла:

— Это вполне вероятно. Никто не может выиграть войну одновременно в пяти странах.

— Тогда он просто поставит на кон башмаки и подтяжки и снова получит свою репу! — подал голос Пюти, пытаясь разрядить обстановку.

Но ему это не удалось. Сейчас за столом впервые все замерло. Краббе переводил взгляд то на одного, то на другого брата, словно распорядитель на молодежных танцах, и попутно собирал соус с помощью ножа на вилку. Мама уже доела свою порцию и разглаживала салфетку, лежащую на ее широких коленях. Пюти, сидевший между мной и мамой, сделал большой глоток красного вина, а потом обратился к бабушке:

— А разве эту историю сочинил не… как его… Андерсен?

— Nei, det var bare sådan en typisk gammel jysk historie[83], — ответила супруга посла, качая головой и тыкая мясо вилкой.

— Которая сейчас уже tysk[84] geworden[85], — озорным тоном добавил Пюти и как бы в подтверждение этого щелкнул каблуками под столом и вскинул правую руку: — Зиг хайль!

Особенно смешным этот жест сделало то, что Пюти так поднял руку, будто она была загипсована, как у папы.