Я думала о чём угодно, только чтобы не о втором июня. О соловьях, о новеньких подушках, на которые надела нарядное бельё от придорожных торговцев, о своём свежекупленном полотенце, которое оказалось не с мартышками, а с банальными Микки-Маусами. Буду надеяться, что со всем остальным в своей новой жизни я не так ошиблась. Точно.
То, что мы беспрерывно работали, это понятно. Чего мы только не делали! Я забыла про болезнь – даже не кашляла (но лекарство принимала исправно), и про руку, которую что-то ныть разобрало. Бегала-суетилась, помогала, понимала, предлагала, улучшала, упрощала. Мне нравилось. Копать научилась, да! И не такой уж адский это оказался труд, как мне представлялось: бери больше, бросай дальше, пока летит – отдыхай.
Но летать – я ж чего сюда приехала! Только девятого мая, что тоже символично, мне наконец это удалось. Непоздним вечером, до захода солнца, я надела линзы, вышла с Глебом на широкий луг перед нашим домом. Справа от нас висело над лесом жизнерадостное солнышко, над головой носились стрижи, прилетевшие на днях в свои норки-гнёзда под обрывом над рекой. Сейчас и я, и я к ним – в небо!
Я прошла несколько шагов вперёд и оглянулась. Глеб смотрел на меня, с настоящей любовью на меня смотрел. Я научилась это понимать. Он на меня вообще часто смотрит, я сколько раз замечала. Я чем-то хороша, раз ему на меня смотреть нравится. Знаю: тем, что летаю, я хороша – это основное. В другие особые свои заслуги я не верю. Раз меня этим наградил Бог, надо Глеба радовать. Летать. И себя, себя-то радовать как! Небо. Моё. Навсегда, надеюсь. Чудо!
Нас никто не видел – дом же был на отшибе и повёрнут входом в сторону от тропинки, ведущей из основной части деревни. За эту изолированную взлётно-посадочную площадку я его и выбрала. Так что беспокоиться было не о чем. Да и чего вообще беспокоиться?
Я улыбнулась Глебу. Нет, к тому, что он мне рад, я никогда не привыкну. Не верю, что к счастью привыкают – это только люди со склонностью к бешению с жиру так могут. А я не имею этой склонности.
Счастье билось во мне, торопило оторваться от земли. Я разбежалась – впервые за почти месяц перерыва это показалось мне как-то даже глупо-неестественно, прижала к себе руки, подобрала ноги. И – бамс! Ударилась.
Оно. Получилось. Две-три секунды разрывающей и обещающей чего-то приятного боли, она казалась мне почему-то похожей на оргазм вулкана, – и я другой человек. Своё другое воплощение.
Подумаешь, что была я слабая, была больная, дряхлая, в подвале запертая и на цепь посаженная – всё это моего умения летать не отбило! Оттолкнувшись от земли и взмахнув крыльями, я устремилась в светлое небо. И над рекой я пролетела, и над лесом – все они у меня ещё будут, будут. Хорошо. Но к Глебу. Надо скорее к Глебу. Потому что вот он, ждёт меня. И смотрит.
Глеб.
Нагоняя на него крыльями потоки воздуха, я осторожно уселась Глебу на руки, которые он специально сложил бубликом.
– Ты чего такой тревожный, Глеб? – да, я сразу заметила, что он как-то заволновался. – Кто-то меня видел? А тогда что же?
– Не сможешь ты всё время прятаться, понимаешь? – да что же это такое: я никогда ещё не видела Глеба в таком беспокойном состоянии. – Рано или поздно тебя и здесь заметят. А я буду фиг знает где, я никак не смогу тебе помочь! По каким тебя циркам тогда искать? Хочется, чтобы, когда я из армии приду, тебя дома увидеть, а не в зверинце на цепочке или как дуру в телевизоре, понимаешь?
– Да понимаю, понимаю. Но что тут поделаешь? Если заметят…
– Если заметят, то это будут наши люди, – вот так заявил Глеб, заставил меня обернуться, одеться. И потащил в дом.
Я бежала за ним на цыпочках, как дурочка: тюк-тюк-тюк. Чувствовала себя совершенно какой-то невесомой. Когда мужчина так за тебя переживает, так волнуется – за продолжение жизни с таким мужчиной хочется жизнь отдать. Эх, замечательная у меня глупость противоречивая в мозгах! В моём стиле. Одно исключает другое – но всё равно, я готова на такое. Чудилка? Ну да ладно…
Пока я раздумывала о противоречивых подвигах, Глеб искал коробку с моей сказочной амуницией. Но я его быстрее нашла, свой картонно-ёлочный кокошник, который склеил Глеб. Заплела косы, перевив их всякими бусами, нацепила самые длинные свои серьги, накрасила губы – бабки-то наши уже старые, слепые.
А дальше… Глеб, продолжая таскать меня за собой за руку, быстро и решительно обошёл дома всех жителей Людотина, заставив стариков выйти на широкую луговину. Глеб был похож на юного комиссара времён Гражданской войны – таким он выглядел отчаянно-взволнованным, удивительно внутренне сильным, искренне верящим в ту цель, которую он видел перед собой. И убеждённым, что дело, которое он делает, нужно ВСЕМ.
Удивлённые бабки и дед, выстроившись перед Глебом, кряхтели и молчали. А Глеб, не отпуская меня от себя, заговорил:
