– Другими словами, ты затеваешь все это только для того, чтобы…
– Да. – Эллис с трудом сглатывает – такое ощущение, словно вниз по горлу перемещается камень. – Ты должен быть рядом с Фройндом, чтобы сразу узнать, если моя картина вдруг попадет в руки этого негодяя или о ней что-нибудь станет известно.
Генри пристально смотрит на Эллиса.
– Значит, ты готов продать меня, словно сутенер, только ради того, чтобы найти этот холст?
Баум смотрит на стакан с мартини в руке у Ламонта. Сердце гулко стучит в груди, голос едва слышен:
– Да, именно так.
«Я меньше всего хочу, чтобы Гриффин Фройнд снова появился на горизонте».
Эллис умоляюще смотрит в карие глаза Генри, но натыкается на леденящий холод.
– Я знаю, это… – Гадко? Омерзительно? Отвратительно? Баум тщетно подбирает какой-нибудь более мягкий синоним. – Не оптимальный вариант. Тебе какое-то время придется притворяться. Ради меня.
– Притворяться? Не оптимальный вариант? Какого черта, Эллис? – Генри резко ставит стакан на журнальный столик, мартини выплескивается, но никто из них не спешит за тряпкой. – Мы жестко поссорились из-за этого человека. – Ламонт повышает голос и сжимает зубы, словно только что остановил лошадь на полном скаку. – Только подумай, о чем ты меня просишь. Ты сам этого не вынесешь.
Эллис закусывает губу. «Полтора года, если повезет. Вот и все. Не больше».
– Да, ради этой картины я вынесу что угодно.
Генри залпом выпивает остатки мартини, и в этом движении ясно читаются все чувства: гнев, боль, отчаяние, растерянность, ощущение, что его предали.
– Я понимаю, что требую слишком многого, – мягко говорит Эллис.
– Слишком многого? Господи, да я тебя просто не узнаю.
– Я сам себя не узнаю.
Снова повисает зловещая тишина, на этот раз она затягивается надолго. Баум чувствует, как сотни маленьких кинжалов пронзают его грудь, и даже радуется: он это заслужил.
– Ты даже не представляешь, насколько мне сложно, но мне нужна твоя помощь. Я должен знать, что просчитал все варианты. Прошу тебя, Генри. Я точно знаю, о чем говорю. У меня осталось не так много времени.
Ламонт встает, меряет шагами комнату, затем останавливается перед Эллисом и долго – кажется, целую вечность – на него смотрит.
– Ты совершаешь огромную ошибку. Но так и быть. Я сделаю, как ты просишь.
Корран, Франция
«Тебя ищут, – говорит Марго необыкновенной картине, которую вчера принесла в спальню. – И вот ты здесь, со мной ты в безопасности». Она прикрепила холст кнопками рядом с кроватью, к выкрашенной желтой краской стене – словно постер какого-нибудь бой-бенда. Если бы дед знал, что она так обошлась с полотном…
«Размещение картин в галерее – особое искусство, – наставлял ее Шарль во время их долгих прогулок. – Рама, освещение, инсталляция в целом имеют решающее значение. Но будь осторожна: если клиент заметит сначала раму, а только потом картину – ты проиграла. Сделка упущена. Рама не должна затмевать произведение искусства, а, наоборот, выгодно его подчеркивать. Освещение задает тон, но следи, чтобы оно не бросало блики на полотно. Размещение тоже имеет ключевое значение, запомни это».
Марго впитала все, что говорил дед, каждое его слово. Шарль – единственный, кто что-то значил в ее жизни. Она смотрит на картину так, словно видит ее мудрыми глазами деда.
Когда ей было десять, Марго приехала в Париж, в галерею де Лоранов, и спросила деда:
– Какой холст нравится тебе больше всего? – Шарлю было уже восемьдесят, но он, все такой же энергичный, приезжал на работу каждый день. – Расскажи ту историю еще раз.
Улыбаясь, дед взъерошил ее длинные темные волнистые волосы. Они вместе рассматривали картину Моне. В стекле рамы Марго увидела свое отражение.
– Скажи, тебе нравится?
Она сложила на груди руки и склонила голову набок, рассматривая кувшинки, – в точности как делал Шарль.
– Нет. Слишком нереально. Красиво и предсказуемо.
Дед от души рассмеялся.
– Господи, в кого я тебя превратил,
Дед любил эту игру: спрашивал мнение Марго о разных дорогих ему холстах. Ее лицо расплылось в улыбке. Неожиданно яркие цвета, фигуры, изображенные в движении, широкие абстрактные мазки… Резко и будоражаще. Никакой вычурности, как у Моне. Женщина, идущая по канату, выглядела сердитой и решительной. Марго чувствовала ее, понимала, какие эмоции испытывает циркачка, словно переживала их сама.
– Эта картина мне нравится. Я чувствую что-то здесь. – Девочка приложила руку к животу. – Когда внутри все сжимается, я понимаю, что полотно меня зацепило.
Дед заулыбался:
– А как же насчет сердца?
Марго помедлила. Ее сердце всегда молчало. Оно словно окаменело, не подавало никаких признаков жизни.
