Послышался тихий звук, словно в окно швырнули камешек. Кто-то поднимался на крышу. Леонард? Пришел за черепками? Что он скажет, когда увидит ее лежащей здесь? Она поспешно села, и звезды закружились в хороводе.
– Агата?
На фоне неба выделялся силуэт Кэтрин.
– Что вы тут делаете? – В ее голосе ощущалась улыбка. – Не спится?
Она проскользнула между черепками с грациозностью кошки, уселась рядом, скрестив ноги по-турецки, и запрокинула голову.
– Видите вон ту яркую звезду, прямо над нами? Это Сириус. А левее – созвездие Водолея.
Агата подняла взгляд.
– Да, теперь вижу: женщина сидит на земле с кувшином. Здорово!
– Представьте, люди занимались этим тысячу лет назад: сидели у костра, смотрели в небо. Такое красивое и такое пустое… Я часто сюда прихожу, когда хочется побыть одной.
– Ох, простите, я вам помешала!
– Нисколько. Я от мужчин сбегаю, не от вас.
– Да, понимаю. Нелегко, наверное, приходится…
Агате хотелось спросить, изменилась ли ситуация – к лучшему или к худшему – после замужества, но побоялась ступать на запретную территорию.
– Ну сейчас уже полегче. – Кэтрин вытянула ноги и оперлась на локти. – Теперь, когда мы с Леном поженились, стало… Как бы это выразиться… Как будто на песке провели некую линию: каждый знает свое место.
Лен. Раньше она его так не называла. Похоже, это сигнал к расслабленности, готовности раскрыться. Если сидеть тихо и сделаться совсем незаметной, может, Кэтрин поделится еще чем-нибудь?..
– Теперь я понимаю, зачем вы приехали.
Кэтрин все еще смотрела на звезды. Ее слова застали Агату врасплох.
– Я написала сестре в Англию, рассказала о вашем предстоящем визите, а она прислала мне вырезку из газеты о бракосочетании вашего мужа.
Пауза.
– И я вас понимаю. Если бы я знала, то не стала бы навязывать вам свою свадьбу. Ужасное напоминание…
У Агаты перехватило горло. Она сосредоточенно уставилась на ту самую яркую звезду, в глазах защипало.
Сириус.
Она повторяла это название про себя, словно считала до десяти. Ей совсем не хотелось говорить об Арчи, но ведь Кэтрин пыталась извиниться, компенсировать неловкость. Да и потом, что толку хранить молчание, если твоя жизнь уже и так стала достоянием общественности?
– Честно говоря, я вряд ли когда-нибудь оправлюсь от потери первого мужа. – Кэтрин выпрямилась и достала из кармана халата портсигар. – Он был первым мужчиной, которого я полюбила – такое не повторяется.
Она щелкнула зажигалкой, прикрыв ее ладонями; язычок пламени отбрасывал на лицо желтый отсвет.
– Помню, во время расследования позвонил журналист, задавал вопросы. Как будто мне и без того мало досталось! – Она затянулась и выпустила дым. – Вам, наверное, пришлось в десять раз хуже там, в Харрогейте.
– Да…
Ее собственный голос звучал словно из параллельной вселенной; казалось, кто-то управляет ее ртом. Агата никому не рассказывала о тех десяти днях в Харрогейте. Это было ровно два года назад, в декабре 1926-го: она оставила машину на краю карьера и на рассвете добралась до ближайшей станции.
– У меня случился нервный срыв.
Здесь, наверху, в темноте аравийской пустыни, было как-то легче все это выговорить, словно в исповедальне.
– Я тогда ухаживала за матерью в Девоне. Мы были очень близки, ее смерть меня опустошила. А на следующие выходные из Лондона приехал Арчи и заявил, что любит другую. За те несколько дней весь мир перевернулся…
В наступившей тишине было слышно, как затягивается Кэтрин.
– Я хотела спросить вас об этом в поезде, когда впервые начала подозревать. – Голос Кэтрин звучал мягче, глуше. – Простите… Это было очень бестактно с моей стороны – притворяться, будто я ничего не понимаю, а потом задать вопрос про амнезию.
– Вряд ли вас можно обвинять: в то время этим интересовалось все население Британских островов. – Агата оперлась на другой локоть. – Кстати, вы были правы: идею с потерей памяти придумал Арчи. Он решил, что это единственный способ спасти нашу репутацию. Заявил журналистам, что у меня случился нервный срыв от переутомления. Я даже записалась на прием к психотерапевту для убедительности. После этого один журналист пару недель ходил за мной по пятам, выслеживал каждый день. Я чувствовала себя преступницей.
– Да, я ощущала то же самое после смерти Бертрама. – Кэтрин легла навзничь и выдула струйку дыма в ночное небо. – Испытывала колоссальное чувство вины, хоть и не сделала ничего плохого.
Ничего плохого? Значит, теория о египетском любовнике неверна.
– А вы говорили об этом с кем-нибудь? – спросила Агата. – Мне кажется, в день венчания у вас что-то зрело на уме; вам хотелось в чем-то исповедаться до заключения брака…
– Вы очень наблюдательны. – Кэтрин перегнулась и стряхнула пепел с крыши. – Нет. Это очень… личное. Я даже не могу облечь это в слова – слишком больно.
Пауза.
– Мне жаль. Вы же понимаете, правда?
И тут до Агаты дошло, что имел в виду Макс. «Опутывает тебя чарами…» Именно это Кэтрин и сделала: вызвала ее на откровенность о самых черных днях жизни – и тут же захлопнулась, как устрица. Теперь у нее психологическое преимущество: она знает то, чего не знает никто.
– Агата?..
