– Думаешь, я не узнал твоего художника? Ты же его рисовала. Рисовала, была у него дома, а меня уверяла, что набросок – фантазия, плод воображения. Нет, ты давно меня обманываешь.
– Он просто друг, ничего больше.
Патрик опять смотрит на снимок: двое за столиком, я подалась вперед, к Бену. Этой сцене можно найти не меньше объяснений, чем картине с парочкой на прибрежной скамейке. «Друзья или любовники?» Я словно слышу за спиной голос Анны.
В кафе было шумно, и я склонилась к собеседнику, чтобы лучше его слышать, а на фотографии все выглядит так, будто Бен меня целует. Его рука лежит на моей. Помню это прикосновение – сердечное, дружеское. От него по всему телу пробежала дрожь.
– Друг? Не лги. Бен завидовал мне еще со школы, потому что сам жил в обшарпанной квартире, а я – в доме с видом на море.
– Патрик, клянусь, я не…
– Молчи. – Он поднимает руку – и она, холодная как лед, касается моей щеки. – Я люблю тебя и буду любить до конца своих дней. И ты тоже. Ты без меня не проживешь. – Муж берет меня за подбородок и, почувствовав, что я вздрогнула, убирает руку и уныло опускает плечи. – Ну зачем тебе кто-то еще? Ты же так меня любила.
– Любила, – говорю, и глаза опять наполняются слезами. – Теперь нашей любви пришел конец. Раньше надо было думать. Ты убил ее. Здесь и сейчас.
– Я был тебе опорой, спасал тебя.
– Лучше б ты этого не делал.
Патрик согнулся, словно от приступа боли.
– Ты меня убиваешь!
Его лицо искажается мукой, но знаю: если останусь – умру сама. Извращенная одержимость, которую муж называет любовью, точно убьет кого-то из нас. И, скорее всего, меня.
– Пусти!
– Ты не можешь так уйти. Я расскажу Джо всю правду, все, что ты сделала.
– Мне все равно. Меня это не волнует.
– Еще как взволнует! С тобой никто не станет разговаривать, не добьешься опеки даже над Миа. Сообщу про передоз – и останешься совсем одна.
– Лучше так, чем с тобой.
Патрик снова наотмашь бьет меня по щеке, голова откидывается назад, ударяюсь затылком о стену, а муж – в который раз! – притягивает меня к себе, душит в объятиях, бормочет бесконечное «прости». Не могу вздохнуть. Извинения сменяются поцелуями. Меня охватывает паника, ведь в этом проклятом доме мы одни. А Патрик все целует и просит прощения, целует и просит прощения.
– Патрик, пожалуйста, отпусти меня.
Он – все еще красивый, в костюме, отросшие темные волосы падают на глаза – отступает на шаг, потом наклоняется и целует меня, но не в губы, а в шею, около уха. Я вздрагиваю, от страха на лбу выступает холодный пот.
– Сара, – шепчет Патрик, – я не хочу тебя наказывать. Не вынуждай.
Он гладит меня по руке, а я закрываю глаза и вспоминаю Бена. Рассматривая мои картины, он так радовался, говорил, что теперь мы будем работать вместе. Конечно, я могла бы воспользоваться этим предложением и его убежищем, но в те минуты передо мной открывалась совсем другая, новая жизнь.
Опять пытаюсь вырваться, а Патрик больно – до синяков – стискивает плечо и притягивает меня к себе.
– Скажи, что любишь меня, – умоляет он.
– Нет, не люблю. Я тебя ненавижу.
Ненавижу. Его, этот дом, эту жизнь, совсем не похожую на ту, какая могла бы быть. Я ненавижу Патрика и говорю ему об этом, используя единственное средство, которым способна причинить ему боль.
– И ты думаешь остаться безнаказанной? Ты думаешь, я отпущу тебя?
Патрик тащит меня через холл к распахнутой двери подвала. Хватаюсь за косяк, муж силой разгибает вцепившиеся в дерево пальцы и заталкивает меня внутрь. Едва удерживаясь на ногах, с криком лечу по ступенькам, и мы оба оказываемся в темноте подземелья.
– Мне очень жаль, – опять говорит Патрик, но на самом деле ничего ему не жаль. На лице только досада, злость и жажда мести.
– Пожалуйста, отпусти меня, – шепчу еле слышно.
– Нет. Никогда.
О чем бы мы говорили с Беном, если б я приняла его приглашение пообедать? Тогда, во время первой встречи, я еще не знала об их с Патриком прошлом. Что бы я могла рассказать своему художнику?
Что раньше я была нормальной женщиной, а теперь от меня осталась только половина?
Что хотела уйти от мужа, но боялась?
Что Бен представить не может, как важна для меня каждая минута той новой жизни, которая может начаться в его галерее?
Возможно, ничего этого я говорить бы не стала. Он художник, и мы просто обсуждали бы картины, музыку, книги. Даже молчать с ним было бы легко и приятно.
Его волосы – мокрый песок, глаза – океан, смесь синего и зеленого. Бен коренастый и невысокий, но рядом с ним тепло и надежно, и я хотела бы, чтоб там, в домике на берегу, он раздел меня – радостную, веселую, – взял на руки, отнес в постель.
Пусть Бен не так красив, не так мускулист, у него не такой плоский живот и тонкие черты лица, как у Патрика, но, прильнув к нему, я могла бы наконец уснуть без страха. Вот где, а вовсе не в студии, что помнит Патрика-подростка, я нашла бы убежище.
