Патрик бросает меня на грязный пол, сдавливает шею и, срывая одежду, берет силой. Потом муж плачет, снова и снова просит прощения. Глаз я не открываю, и воображение рисует мне совсем другую картину: я сладко сплю в объятиях художника, положив голову ему на грудь.
«Будет ли возобновлено дело о преступлении в доме-убийце?»
Я все еще в подвале, в темноте. Подняться не могу. В двух шагах, прислонившись к стене и обхватив голову руками, сидит Патрик. Не знаю, сколько времени я так пролежала, – мне кажется, целую вечность. «Шевелись, – говорю себе, – вставай!» Неуклюже поправляю одежду. Он даже джинсы с меня не снял – просто спустил до колен. Губы горят. Мне кажется, я сама их искусала, а Патрик ни в чем не виноват. С трудом заставляю себя сесть, но чувствую, что встать не смогу.
– Прости меня, – шепчет Патрик упавшим голосом. От его ярости не осталось и следа. Эти вспышки… Анна сказала тогда: «Ситуация обостряется…» Она права, я знаю. Во время наших дружеских бесед – вернее, это я думала, что они дружеские, – она говорила что-то еще, про единственный выход – умереть. Не хочу множить число тех, кто выбирает смерть.
Стираю струйку крови, бегущую по подбородку. Подходит Патрик, он склоняется надо мной, и я вижу, что его белая рубашка тоже в крови. От него разит потом и перегаром. Меня тошнит. Судорожно глотаю подступивший к горлу комок. Патрик целует меня в щеку, а я плачу. Даже не заметила, что слезы, не переставая, текут по лицу. Надо взять себя в руки.
– Сара, я не нарочно, – говорит он, – так вышло. Но ты все время меня обманывала. Я прошел мимо галереи, увидел повсюду плакаты с твоим именем, там был Бен и я…
Похоже, кровь на рубашке мужа вовсе не моя.
– Что ты с ним сделал? – шепчу, еле ворочая разбитыми губами.
– Вставай.
Больно впившись в руку пониже плеча, он поднимает меня. Ноги дрожат, и, если муж меня отпустит, я наверняка упаду. Он держит меня за талию и опять, изображая дурацкую пародию на танец былых времен, начинает вращать по подвалу.
– Я хотел убить твоего любовника. – Патрик приглаживает мои волосы, отводит упавшую на лицо прядь. – Хотел запереть тебя в подвале, а его найти и убить, чтобы сделать тебе больно.
– Оставь его, – говорю, – он ни в чем не виноват, между нами ничего не было.
– Я никогда не желал тебе зла. – Небритый подбородок Патрика царапает мне щеку, чувствую его несвежее дыхание. Меня трясет. – Я хотел… Мне была нужна только твоя любовь. Я хотел, чтобы у нас все было по-другому, прекрасно, идеально. Я мечтал изменить и этот дом, и этот город.
Смотрю на мужа: где звезды на ночном небе, ракушки, набившийся в туфли песок, теплые дни и веселый смех?
– Все твои рассказы… Хоть в одном из них была капля правды?
Патрик мотает головой.
– А слова на стене? – Мое сердце выскакивает из груди. – Кто их написал? Ты?
Молчание затягивается и постепенно заполняется словами, нацарапанными на грязной стене подвала испуганным ребенком: «Я плохой, я очень плохой, я плохой…»
– Долгие часы я провел в этом подвале, – говорит муж таким голосом, что у меня перехватывает дыхание. Патрик отводит глаза. – Меня сажали сюда за непослушание.
– Кто? Родители? – Он кивает. Не могу вздохнуть. Вспоминаю метры стены, исписанные корявым детским почерком. – Зачем? Я не понимаю…
– Иногда они запирали меня на ночь, – шепчет муж так тихо, что мне приходится напрягать слух. – Отводили сюда, выкручивали лампочку, чтобы сидел в темноте, и запирали дверь. Иногда – смотря за что наказывали – через час или два меня выпускали. А за особые проступки оставляли на всю ночь.
Я вся дрожу. В подвале и днем холодно и сыро. А ночью? Просачивается ли свет хотя бы через дверную щель? Мог ли он видеть вылетавший изо рта пар, от которого тени в углах становились еще темнее, а воображение превращало их в чудовищ? Или ребенок сидел в полной темноте?
