– Сразу в подвал они меня обычно не сажали. Особых каверз за мной не водилось – мог испачкать ковер, потерять кроссовки или попасть в окно футбольным мячом. Набедокурю – они сами узнают, или кто-то доложит, – и начинается томительное ожидание. Днями сижу, не выходя из дому, мне страшно, чувство вины разъедает душу, оно растет, растет, ни на минуту не давая забыть чертовы кроссовки или разбитое окно. А родители все молчат, а я жду, жду…
От ужаса сводит спину. Представляю себя испуганным маленьким мальчиком, который в страхе ожидает неминуемой расплаты за потерянные башмаки.
– И знаю, – продолжает Патрик, – что они все равно отведут меня в подвал и заставят придумывать себе наказание.
Не понимаю, как эти люди – я была в их тесном жарко натопленном жилище – могли так холодно, так жестоко обходиться с ребенком, со своим собственным сыном.
– А я лежу, уткнувшись в мокрую от слез подушку, и, воображая будущие кары, умираю от страха. И вот родители спрашивают: «Патрик, как ты думаешь, какого наказания ты заслуживаешь?» А я все время думал, думал, поэтому проступок начинал казаться мне чем-то ужасным, и я придумывал себе самые страшные наказания: за потерянные кроссовки следует отнять у меня велосипед, за пятно на ковре – запереть в темном подвале, а за треснутое стекло – избить…
– Неужели родители все выполняли?
– Еще бы! – голос Патрика звучит бесстрастно, но лицо… – Они даже ужесточали наказания: оставив ведро вместо туалета и бутылку воды, на два дня запирали в темноте.
– За пятно на ковре?
Я вздрагиваю и закрываю глаза. Воображение рисует сырой темный подвал, он полон странных шорохов, и ребенку мерещится, что вокруг толпятся призраки.
– Видела шрам на спине? Помнишь, я говорил, что упал? Нет, это след от пряжки отцовского ремня, которым меня отстегали за разбитое окно. Они вытворяли такое: она – своими пальцами, он – кулаками, – шепчет Патрик, – а на людях все выглядело благополучно и благопристойно. Никто и подумать не мог, что…
– Почему ты никогда ничего мне не говорил?
Патрик отстраняется, в образовавшийся промежуток заползает холод.
– Не хотел быть тем мальчиком из подвала. Только не в твоих глазах. Ты так на меня смотрела… И тот Патрик – Патрик с выдуманным детством, каким меня видела ты, мне очень понравился.
Интересно, зная правду, смотрела бы я на него другими глазами?
– Когда мы с родителями здесь поселились, – судорожно вздыхает Патрик, – все было иначе. Отец работал, у нас был дом. Они строили планы, много разных планов. Даже ребенком я знал об этих прожектах и мечтал, чтобы они воплотились в жизнь. Постепенно все начало приходить в упадок, и я наблюдал, как родители отчаянно сражались и с поломками в доме, и с алкоголизмом отца. Я видел, как все это их добивает.
– Патрик…
– Но я знал, к какой жизни они стремились, и решил, что смогу все устроить даже лучше, чем они. Я дал себе слово. – Умолкнув, Патрик разглядывает свои ладони. – Хотел сделать лучше, но как посмотришь, что получилось… Стал таким же, как отец.
– Скажи, ты давал мне пилюли?
Те горькие пилюли на языке, шершавые пальцы, что заталкивали их в рот, – все это мне не приснилось. То была явь, а не сон.
– Я хотел вернуть дом, и нужно было найти какую-нибудь причину. Я же не знал, сколько таблеток ты успела выпить до того.
– Я же чуть не умерла.
– Сама виновата, нечего глотать снотворное пригоршнями.
Слезы опять катятся по щекам, смахиваю их тыльной стороной ладони.
– И ты проделал все это ради дома? Ради этого проклятого дома?
– Не знаю. Что сделал, что сделаю…
– А убийство? Ты совершил убийство?
– Что?
– Это ты? – шепчу слова, слишком страшные, чтобы произнести их в голос. – Ты не говорил, почему выпустили Хупера, но я прочла. Дело будет пересмотрено. Ответь мне, Эвансов убил ты?
– Ты думаешь, я на это способен? – отвернувшись и отойдя на шаг, спрашивает Патрик.
– Я видела, на что ты способен.
– Нет, ты ошибаешься. – Он отрицательно качает головой. Молчание. Оно длится целую вечность. – Я не убийца. Я его сын.
У меня подкашиваются ноги, вновь опускаюсь на пол.
– Мы с детьми были дома, в это время мне позвонил отец. Он был пьян и на чем свет стоит проклинал Джона Эванса, который отнял у него и дом, и работу. В голосе отца мне почудилось что-то страшное. Я слышал такие ноты и раньше, – переведя дыхание, продолжает он, – поэтому вскочил в машину и помчался сюда. Но опоздал. Здесь все было в крови. Никогда не видел столько крови. Отца мне удалось увести. А Хупер как раз ломал топором дверь.
– Нет… – бормочу я.
Слезы катятся градом.
– Отца никто не видел, ни один человек. Но все знали про Мари, про Яна и его ссору с Джоном Эвансом. – Патрик снова опускается передо мной на корточки. – Сара, не надо меня бояться. Я никого не убивал. Никогда.
– Но ты не признался, что это сделал твой отец, и невиновный отправился в тюрьму.
– Хупер сидел и раньше. За нападение. Он чуть не убил человека, так что вряд ли его можно назвать невиновным. Он далеко не святой.
– Но убийство совершил твой отец! Мари Эванс, маленький мальчик…
Патрик вскакивает, трясет головой, начинает метаться из угла в угол.
