Ростик кивнул, пустился вприпрыжку. Непривычно было ему, городскому, которого всю жизнь за ручку водили, свободно носиться на просторе. Непривычно и сладко. Побежал…
Тимоха положил удочку у палисадника, огляделся – никого. Толкнул калитку – тихо. Маринино окошко выходило в огород. Обошел дом, через морковную грядку перешагнул. Вот оно, открыто.
Тимоха пробрался осторожно, заглянул. Никого в комнате. Постель застелена, на столе пусто, чисто. Будто и не ночевали здесь.
– Э-эй! Кто там? – донеслось до него из глубины огорода. Есть! Застукала…
Тимоха цветы за спину, стоит как ни в чем не бывало.
– Здрасьте, теть Кать! Марина дома?
Катя Плешивка собирала в банку колорадского жука. Увидев Тимоху, закрыла банку крышкой, отряхнулась. Пошла навстречу.
– А, Тимофей… Ты к Марине, что ли? Пошли в дом, чего на жаре-то стоять?
Тимоха не стал возражать. Потащился за Плешивкой в дом. А цветы за спиной прячет.
Плешивка вымыла руки под рукомойником, попила воды.
– Квасу хочешь?
Тимоха выпил квасу. Прошли в зал.
– Уезжать собралась наша Марина, – вздохнула Плешивка и кивнула в сторону спальни. Тимоха проследил ее взгляд. В Марининой спальне на полу стояли ее вещи – большая сумка на колесиках и чемодан.
– Куда? – не понял Тимоха. – Не говорила ничего… В отпуск, что ли?
– В отпуск… Кабы в отпуск! Совсем…
– Как – совсем? – не поверил Тимоха. – Куда?
– К милому свому, в город.
– Как – к милому? – повторил Тимоха. – Он же…
– Женат, – кивнула Плешивка. – Знаю. Вчерась она мне призналась. Женат, говорит, теть Кать, но обещал развестись. Так и сказал в прошлое свидание: разводиться буду. Приеду, мол, за тобой. Будь готова. И число назвал, сегодняшнее. Она давеча весь день вещи складывала.
– Приехал? – упавшим голосом спросил Тимоха.
– Приехал. – Катя рада была поговорить. Она долго жила одна. А Марина не слишком разговорчива. И вдруг – гость. Слушает, не перебивает. – Вещи вон стоят. Не взяли пока. «Мне, – сказал, – надо с тобой поговорить». Посадил в машину и увез. Вот жду. Уедет ли, останется? Не знаю…
Тимоха не мог говорить. Потому долго молчал, а Плешивка все что-то рассказывала, рассказывала.
– Ну, я пошел… – наконец выдавил он. Поднялся, вышел на улицу. Как во сне добрел до угла, вспомнил про удочки. Вернулся за ними. Так и шел – с удочками и букетом васильков. Потом цветы выбросил.
У дома стояли старые «Жигули», «пятерка». Значит, тетка приехала из райцентра. Никого не мог сейчас видеть Тимоха, ни с кем не мог разговаривать. Положил удочки у дедова забора и пошел куда глаза глядят.
Добров решил показать Семену место под конноспортивную школу. И Ростик пошел с ними. А сестры остались готовить окрошку. Не виделись они давно, обеих поглотила словно с неба свалившаяся личная жизнь. Некогда было обменяться мнениями. Теперь, оставшись одни, они торопились наверстать упущенное.
– Как Семен? – первая спросила Полина.
– Как шелковый! – кивнула Любава и перешла на шепот, хотя знала, что в доме никого нет: – Настоял продать магазин, представляешь? Хочет взять в аренду лимонадный цех. Квас делать газированный.
– Я говорила тебе, что он вернется? Говорила? – озорно блестела глазами Полина. – А ты – не приму, то-сё…
– Куда ж деваться? – вздохнула Любава, пряча хитринку в улыбке. – Жизнь вместе прожили как-никак. Не чужие… Ну а ты, сестрица, я смотрю, тоже век вдовствовать не собираешься…
Полина боялась говорить о них с Добровым. Об их счастье. Казалось оно ей неправдоподобным, а оттого – зыбким, непрочным.
– Мне странно все это, – призналась она, перестав кромсать картошку. – Иногда кажется – проснусь, и все исчезнет. И он, и все… И опять я одна. И ничего нет…
– Странно ей! – воскликнула Любава. – Что странного-то, я не понимаю? Встретились два человека, полюбили. Не бывает, что ли?
– Бывает, но такое… Он ведь совсем свою жизнь изменил ради меня. Совсем, круто. А если он поймет, что не может жить в деревне? Поймет и уедет?
– Ох, ох, ох! Заголосила! Изменил – значит, хотел этого. Значит, что-то его в той жизни не устраивало. Искал чего-то, вопросы себе задавал. Уважаю я таких. Чего смеешься? Уважаю. Вообще на мужиков смотрю как на детей. Все дети, все играются в кого-то. Кто в царя играет, кто в бандитов, кто в деловых и крутых. А настоящих, которые не играются, тех мало. Вот твой Добров – настоящий. Из тех, кто придет, трезво оценит, разрулит любую ситуацию. Силой, но без подлости. Молодец. И ты, Поля, молодец, что счастья своего не упустила.
– Сплюнь!
Любава суеверно сплюнула три раза через левое плечо и постучала по столу.
– Кстати, тебе привет от Панина.
– Батюшки! Что это с ним? Вспомнил…
– Да так, виделись. Предложил мне выдвинуть свою кандидатуру в районную Думу.
– А ты?
– Обещала подумать. Ну так вот – не наврал он про дом для врача общей практики-то! Проект показывал. Ничё домик. Полдома – для приема больных, полдома – жилая. Балкон, усадьба – все дела.
– Хорошо бы, – вздохнула Полина. – Я соскучилась по работе.
– В медицину уйдешь – по клубу своему будешь скучать, по театру.
