— Как здорово, а? Признайтесь, Полина, вы давно гуляли вот так, ночью? Весной?
— Давно, — подтвердила Полина, невольно заражаясь его восхищением и беспокойством. — Лет пятнадцать назад… А то и больше.
— Вот видите! А я последние пять лет каждый отпуск — за границей. И если приходилось гулять ночью, то в городе, в толпе. А чтобы так… Полина, знаете, будет неправильно, если я вас сейчас не поцелую.
И прежде чем Полина успела отреагировать, Добров наклонился к ней и поцеловал. Это оказалось неожиданно и странно, как дождь посреди солнечного дня. Когда хочется стоять и чувствовать на себе тяжелые капли. Полина не отпрянула, не возмутилась, а как-то невзначай потянулась к нему, ощутила под пальцами твердые мужские плечи, гладкость бритой щеки, стриженый затылок. Поцелуй получился долгим — никто не решался его прервать. Пальцы Доброва гладили ее шею, и давно забытые ощущения изливались на женщину дождем.
— А я думала, что разучилась целоваться, — сказала она, когда, оторвавшись от Доброва, прильнула лбом к его шее.
— Не разучилась, — улыбнулся Добров, вдыхая запах ее волос.
Они стояли посреди голого поля, соприкасаясь головами, как кони. Казалось, что вечность повесила над ними гигантский гамак, украшенный стразами. И теперь качает потихоньку.
Вдруг из-за кустов оврага с шумом вынырнула ватага молодежи. Компания взорвалась смехом, в многоголосии которого звонко выделился Маринин. Полина отпрянула от Доброва, он едва успел удержать ее за руку, иначе она побежала бы, чего доброго.
— Полина! Ну что ты… Им и дела нет до нас.
— Там Тимоха, — сказала она и оказалась права. Едва компания подошла поближе, она различила среди ребят длинную сутулящуюся фигуру сына.
— Мам? Ты… Вы чё здесь? — забормотал Тимоха, переводя взгляд с Полины на Доброва и обратно.
Молодежь вежливо обогнула их и прошагала дальше.
— Да вот… С Борисом Сергеевичем тебя искали. Поздно ведь уже. Почему ты не дома?
Тимоха беспокойно оглянулся и зашептал:
— Мам! Я чё, левый, что ли? Все пойдут по домам, и я пойду. Борис Сергеич! — Тимоха умоляюще взглянул на него в поисках поддержки.
— Мама шутит, — успокоил Добров. — Мы просто гуляем. Сами по себе.
— А-а… — Тимоха окинул их немного удивленным взглядом, впрочем, задерживаться не стал. Побежал догонять своих, не слыша, как мать наказывает вслед:
— Недолго!
После этой встречи Полина наотрез отказалась продолжить прогулку. Заторопилась домой, у крыльца скомканно попрощалась с Добровым и закрыла за собой дверь.
Одним словом, волшебный настрой ее испарился в какие-то две минуты. Добров еще с полчаса вышагивал по улице возле домов Полины и ее отца, затем все же отправился спать. Но заснуть он не смог, как ни старался. Долго ворочался с боку на бок, потом вышел на кухню, где читал газеты страдающий бессонницей Петр Михайлович.
— Михалыч, ты не будешь возражать, если я выпью? Петр Михайлович поднял на постояльца прищуренные глаза. Очки сползли на нос.
— Отчего ж? Выпей. Вижу, маешься без сна.
Петр Михайлович убрал газеты, освободил стол. Добров принес водку.
— Выпьешь со мной?
— Я свое отпил, — крякнул Петр Михайлович, доставая из холодильника сало и огурцы.
Добров налил себе стопку, выпил и понюхал сало. Закусил хрустящим ледяным огурцом. Огурец отдавал хреном и укропом. Был ядреным, в нежных пупырышках, крепко соленым и остро-вкусным. Добров даже зажмурился.
— Сам солил, Михалыч?
Тот, довольный, расплылся в улыбке:
— Нравится? Это Полина… Она — спец по соленьям всяким. А вот ты сало попробуй. Сало — я сам.
— Полина… — повторил Добров, глядя куда-то мимо Петра Михайловича. Налил себе еще. Выпил. — Не верит она мне, отец. Не верит…
— А ты сам-то себе веришь? — усмехнулся Петр Михайлович. — Сам-то понимаешь себя?
Добров помолчал. Добросовестно подумал над вопросом.
— Ты думаешь, я бабник, Михалыч?
— Зачем же?.. — возразил тот.
— Я не бабник, — продолжал Добров. — Зацепило меня в ней что-то. Сам не знаю что, отец. Настоящая она, твоя дочка Полина. Земная. И в то же время непонятная. Так вот посмотрит, словно все про тебя знает. И тайну какую-то знает вроде. Тянет меня к ней.
— Тянет… — Петр Михайлович усмехнулся. Он видел, что хмель снял с постояльца тормоза, что тот жаждет выговориться. Поставил чайник на плиту, достал заварку. — Дело молодое, — неопределенно проронил он.
— Да при чем тут это! — горячо возразил Добров. — Она нравится мне не как женщина даже, а как человек! Понимаешь?
— А чё тут непонятного? Помолчали.
— И как женщина… — сам себе возразил Борис. — Как женщина и как человек. Понимаешь, Михалыч?
— Понимаю, чё ж не понять?
Петр Михайлович залил заварку кипятком. Дал настояться. Он признавал чай только вприкуску с комковым сахаром. Шумно дул и столь же шумно отхлебывал. — Только понимаю, не пара она тебе.
— Почему?
— Да сам посуди. В город она не поедет, было уже. Деревенская она. А ты — городской. Ты в городе деньги делаешь, а тут чего?
Добров кивал, словно ждал этих слов. Ничего нового он не услышал.
— Михалыч, а ты часто о жизни думаешь?
— Как это? — не понял тот. — Что о ней думать? Живи знай…
