– Ты плохо выглядишь, – убирая ладонь, коротко бросает он. В его присутствии так выглядеть не полагается. Не тот статус. Не то положение. И это почти как пощечина.
– У меня была бурная ночь, – начинаю я, но сразу замолкаю. Не станет он слушать лишние подробности. Потому заканчиваю: – А ты не на прием приехал.
Как я и ожидала, за этим не следует никаких вопросов. Расспросов. Допросов. Даже невинных уточнений. Он молча закрывает дверь, садится за руль и заводит мотор.
Автомобиль трогается.
Это не просто спорткар. Или седан. Это двухтонная херня с пятилитровым движком. С хромированными обвесами и двадцатидвухдюймовыми колесами. Черного цвета, как катафалк. Он не рвет с места, но когда двигатель набирает обороты, внутри все замирает. Вжимаюсь в сиденье и закрываю глаза.
– Мне надо к Алине, – сквозь стиснутые зубы, произношу я, когда мы выезжаем на магистраль. От скорости огни ночного освещения смешиваются в однотонные неоновые полосы. Они проносятся огненными вспышками по стеклам, отражаются в зеркалах. Мельтешат. Так что в глазах начинает рябить.
– Это не такси. – Весь ответ. Спокойный и равнодушный. Он переключает передачу и делает музыку громче. Тяжелую музыку. Такую, что барабанные перепонки вибрируют вместе с басами. Делаю глубокий вдох и громко называю адрес. Никакой реакции. Видимой реакции.
– Мне. Надо. К Алине, – по слогам, на пределе возможностей повторяю я. Так, чтобы не сорваться на крик, но и быть услышанной. – Прежде чем куда-либо ехать с тобой, я хочу убедиться, что с ней все в порядке.
– Уже едешь, – холодно замечает он. – Куда мне надо.
В его интонациях слова будто выворачивает наизнанку. Они гладкие и ровные, как камни на речном дне. При этом такие же тяжелые и сокрушительные.
– Тогда останови, я выйду, – хватаюсь за ручку и пытаюсь открыть дверь. Если бы та поддалась, мне бы хватило решимости выпрыгнуть на ходу. Или дурости. Бывают вещи, которые становятся последней каплей. После которой уже очень сложно отвечать за свои поступки.
– Я же сказал, что это не такси, – Романов одной рукой легко перехватывает меня за плечо и одергивает обратно. Ничего особенного. Это даже сложно назвать грубостью. Но хватка такая стальная, что у меня тут же пропадает желание спорить.
– Мы не едем по твоим пунктам назначения, – добавляет ровно и вновь переключается на дорогу. Словно ничего не произошло. В действительности, произошло многое. Для меня.
У меня не только пропадает желание спорить, но и на несколько минут отнимается дар речи. Не сказать, что я увидела что-то особенное в подчинении. Но за последние несколько лет, отвыкла от такого обращения. Его поведение, словно вернуло меня в прошлое.
Он оборачивается, и наши взгляды встречаются. Впервые за сегодняшний вечер. Непроизвольно чуть отодвигаюсь, будто испугавшись увиденного. На подсознательном уровне. Его «нет» чувствуется не только в голосе, оно горит в глазах, ощущается в резких, нервных движениях. «Нет» витает в воздухе. Между нами. Очень категоричное и агрессивное.
– Хорошо. Я поняла. – Сдаюсь. По всем позициям. – Но Алина…
– Можешь позвонить, – разрешает Романов, достает телефон и бросает его мне на колени.
Ни прикасаюсь к нему. Не шевелюсь. Смотрю на аппарат, как на всего лишь дорогую игрушку и вздыхаю. Если бы я могла позвонить Алине, то не сидела бы сейчас здесь. Правда жизни.
Мы едем по пустынным улицам ночного города. И между нами уже примерно с полчаса назад установилась оглушительная тишина. Именно оглушительная. Другое прилагательное к ней просто не применимо. Несмотря на музыку, разливающуюся в салоне подобно сиропу. Несмотря на шум мощного двигателя. Несмотря ни на что. Даже когда он приоткрывает окно, чтобы покурить, звуки никак не могут заполнить собой свободное пространство. Им не под силу справиться с нашим взаимным молчанием. И уже тем более, его прервать.
Я осторожно втягиваю носом табачный запах. Терпкий и острый, как восточная пряность. Но попросить сигарету язык не поворачивается. И я терплю. До одурения. До крепко стиснутых зубов.
Чтобы хоть чем-то отвлечься начинаю прикидывать свою дальнейшую судьбу. Когда нечем заняться и безумно хочется курить, такое занятие как нельзя лучше помогает справиться с навязчивыми мыслями. Действие косяка уже прошло, оставив после себя сухость во рту и желание немедленно подкрепиться. Озноб кончился, сменившись свинцовой усталостью.
Откидываю голову назад и осторожно, вроде бы случайно, бросаю взгляд на Романова. Надо признать, что смотреть на него со стороны доставляет почти эстетическое удовольствие. Любая дура в возрасте от девяти до девяносто согласится, что он красив. Даже очень. До дрожи в коленях. Что ради такого не жаль попрощаться со своей головой и продать душу дьяволу за одну только ночь с ним.
Все дело в том, что я не слабоумная идиотка. Хоть и попадаю в данный возрастной ценз.
