Какое то время после моего звонка мы с Таей лениво переговариваемся. Она не уходит. Не пытается от меня поскорей отделаться. А просто сидит у арочного входа в тоннель и терпеливо ждет. Возможно, чувствует за меня некоторую ответственность. Для которой я не вижу оснований. Совсем.
Она вскользь упоминает о своей жизни. Как о незначительном элементе, случившимся на долгой ленте вечности. Ей всего семнадцать. И она не мечтает, не надеется, не верит. Выживает. Не более. Между ней и остальным миром глухая стена. Она сама так решила. Расставила и утвердила диспозиции. Чтобы уж наверняка обойтись без разочарований.
Мне она нравится. Она отвечает такой же настороженной симпатией. Не явной. Будто заштрихованной. Но мы быстро находим общий язык. Держимся друг от друга на расстоянии. Стабильном. Не приближаемся, но и не отдаляемся. Безопасный радиус общения.
Мне жаль с ней расставаться. Мы могли бы быть друг другу полезны. Хотя бы для того, чтобы поддерживать баланс нахождения в этом мире. Вроде весов. А посередине идеальное равновесие. Но это на мой потребительский взгляд. Возможно, она так не считает.
Противоположности сходятся. Для того чтобы играть на контрасте друг друга. Чтобы иметь возможность увидеть то, чего нельзя увидеть в себе. Чтобы чувствовать кожей и осознавать умом тот, иной край, который не всегда доступен. По крайней мере, не в привычной плоскости. Чтобы просто чувствовать. И просто понимать. Быть в курсе. Что все может быть по-другому.
Дождь почти прекращается, переходя в мелкую морось. Окружающие предметы обволакивает зернистая молочная пелена. На землю, стиснутую бетоном и асфальтом, опускается туман. Промозглый и свинцовый.
Холод такой… почти постапокалипсический. Уже не пытаюсь скрыть крупной дрожи по всему телу, не сжимаю зубы, чтобы те не застучали. Просто обнимаю себя руками и склоняюсь к коленям. Чтобы сохранить остатки тепла. Не помогает. Меня колотит как под напряжением. Внутри остается одно единственное желание. Согреться. И может быть, поесть. Но это потом. После того, как согреюсь. Мне уже глубоко плевать на то, что было и что будет. И как-то не к месту хочется расплакаться. От жалости к себе. И ведь умом понимаю, что, наверное, надо бы сопротивляться. Крутиться. Искать выходы. Не сдаваться. А на деле, считаю минуты. Когда же этот сукин сын приедет.
Кажется, время и то против меня. Играет в ту же игру, что и все остальные. Насмехается каждой минутой. Бросается секундами в лицо. И главное, тянется, как расплавленная жевательная резинка.
– Есть курить? – поднимаю голову с колен и смотрю на Таю. Снизу вверх. С расстояния нашей взаимной отчужденности. Она отвечает мне таким же отстраненным взглядом. Указывающим только на то, что я была услышана. Кручу на пальце кольцо. Готовая тут же им расплатиться. Если будет надо. Есть такое странное слово «надо». До сегодняшнего дня я, оказывается, только подозревала о его существовании.
Тая замечает мой жест, и небрежно машет рукой.
– Оставь. Тебе самой еще может пригодиться.
Вполне. Например, чтобы купить пластиковый контейнер и поселиться на окраине города. Среди мусора и трущоб. От этой мысли провожу ладонью по лицу и сдавленно фыркаю. Далеко не от радости.
Тем временем, Тая достает из кармана сигарету и прикуривает. Тщательно и со вкусом. Долго держит ее над огнем, пока серая ленточка дыма не растекается по воздуху. Зажав большим и указательным пальцем кончик, она поднимается и протягивает сигарету мне. Я так же бережено ее принимаю и глубоко затягиваюсь. Задерживаю дым в легких. Неохотно выпускаю через нос. На языке остается сладковатый привкус марихуаны. Не сдерживая короткого смешка, отдаю косяк обратно. Она перебирается ближе и садится рядом, делая очередную затяжку.
– Хорошая трава, – выдыхает она вверх. – Может быть не такая, к какой ты привыкла, но я берегла ее на черный день. А оказалось, что на черный для тебя.
Мне нечего ей ответить. Я курю. До последней, обжигающей пальцы затяжки. Пока во рту не становится сухо, а в мозгах не появляется приятный туман. Чувствую, как расслабляются занемевшие мышцы. Как действительность чуть отдвигается от меня, а сознание перестает с доскональной точностью передавать сигналы из внешнего мира. Мысли текут вяло и непринужденно, ни на чем конкретно не останавливаясь. Не заостряя моего внимания на суете. Улыбаюсь. Пожалуй, впервые за последние сутки, искренне.
– Черт, как же холодно, – прячу лицо в воротник. – Как же по-бл?дски холодно.
В этот момент темноту разрезают яркие лучи фар. Безбожно освещая всю убогость моего местонахождения. Словно выворачивая наизнанку происходящее. Смело и холодно. Свет бьет по привыкшим к темноте глазам так, что наворачиваются слезы.
Тая тут же исчезает. Я замечаю только тень, скользнувшую обратно в тоннель.
