Я безучастно смотрю в широкое окно. Мне жарко и душно. И по большому счету безразлично, куда мы едем. В глубине души во мне теплиться понимание, что так нельзя продолжать. Хотя я и не могу придумать достойного повода, почему именно нельзя. Варианты заканчиваются на глубокомысленном «Потому».
Ровно в полдень мы въезжаем в парадные ворота кладбища. Сбавляем скорость и медленно продвигаемся по тенистым ухоженным дорожкам. Здесь тихо и спокойно. Райский уголок, если отбросить предрассудки.
Мертвый город, обратная сторона медали. В противоположность тому, что творится за его оградой. Мы живем противоположностями. По законам природы. Чтобы уметь соотносить себя с миром. Чтобы знать, чего опасаться и к чему стремиться, различать основные цвета и распознавать оттенки.
Мой взгляд скользит по приземистым мавзолеям, угрюмым склепам, высоким стелам.
Мой взгляд скользит по серым камням, плитам, надписям, эпитафиям.
«Мама и папа».
«Брат и сестра».
«Китти».
Много имен. Много пустых мест для имен.
Врут те, кто говорят, что невозможно предсказать будущее. Достаточно посетить один раз кладбище, чтобы понять: будущее кристально ясно. Оно здесь. Для всех одинаковое. Черными буквами по серому камню.
Выхожу из машины и останавливаюсь вдалеке ото всех. Как сторонний наблюдатель. Случайный прохожий. Дышу свежим, чуть влажным воздухом. Наслаждаюсь тишиной и покоем. Борюсь с тошнотой, терплю головную боль.
По закону жанра, сейчас должен идти дождь, чтобы подчеркнуть горечь утраты, общую скорбь и уныние. Чтобы капли смешивались со слезами на щеках, придавая картине натуральный эффект. Но дождя нет. И слез нет. Есть желтое солнце, черный лакированный гроб, белые калы. И кто-то внутри на матовых шелковых простынях. Кто-то, кого я знала и тот, кто остался в прошлом.
Мне не хватает смелости подойти ближе. У меня не хватает желания увидеть то, что видят сейчас другие люди. Их много, в основном мужчины. Я вижу их спины и затылки и этого вполне достаточно на данный момент. Достаточно для похорон. Затылки и спины. Только бы не черный гроб и белые калы.
Губы изгибаются в слабой полуулыбке, острые каблуки вязнут в мягком гравии, ногти впиваются в тонкую кожу ладоней. Закрываю глаза и тихо шепчу: «Счастливого пути».
Нащупываю в сумке пачку сигарет, хочу прикурить и никак не могу найти зажигалку. Руки дрожат. И сердце как будто хрустальное, бьется и разбивается. Вдребезги.
– Аня? – я не слышу, как ко мне подходит Алина. Она щелкает зажигалкой и подносит слабый огонек к моей сигарете все еще нервно зажатой в онемевших губах. – Я рада, что ты все-таки пришла.
– Ммм, – отвечаю, глубоко затягиваясь и выпуская ровную струйку дыма в небо. – Ты настаивала. Я не могла отказать.
На Алине одето черное глухое платье до колена. На шее тонкая нитка жемчуга, на губах прозрачный блеск. Ее волосы прикрыты маленькой шляпкой, а глаза кружевной вуалью. Она бледная и уставшая. Смотрит на меня стеклянным взглядом и тщетно пытается улыбнуться.
– Я хотела, чтобы все было по высшему разряду, – словно оправдывается она, оглядываясь на белые калы. Их плотные белоснежные лепестки дрожат под порывами ветра. Беззащитно и жалостливо. Отворачиваюсь в сторону, чтобы не встречаться с ней взглядом. Даже солнцезащитные очки не создают для меня должного барьера. Между мной и остальным миром. А я не хочу в нем участвовать. И присутствовать тоже не хочу.
Алине пришлось нелегко. На ее хрупкие плечи легло слишком много забот. Мне ее жаль, и я киваю:
– Все хорошо. Все прекрасно. У тебя получилось.
– Ты, правда, так думаешь? – с надеждой переспрашивает она и берет меня за руку. Наши пальцы переплетаются, ее ладонь легко сжимает мою.
– Конечно, – снова киваю. Как китайский болванчик. Чувствую себя также. Пустой деревянной игрушкой. – Как твои дела?
Меня не сильно интересует этот вопрос. Я спрашиваю, чтобы чем-то заполнить между нами тишину. Я спрашиваю, потому что должна что-то спросить. Я спрашиваю, потому что мы провели с ней вместе последние несколько лет, и чисто теоретически нас что-то должно связывать. Например, горе. На деле, мы как будто по разные стороны бетонной стены. Или баррикады.
Она говорит:
– Лучше, чем я предполагала, но одной мне трудно.
Мне слышится в ее интонациях укор, но я ничего не могу с ним поделать. Притушить, погасить, обезвредить. Я ничего ни с чем не могу поделать. Я покачиваюсь на волнах прострации, чувствуя предательскую слабость в коленях. На которые я бы с удовольствием немедленно опустилась.
– Тебе нужна Вика, – тихо замечаю я. – И Тимур. Их надо найти.
Алина наклоняется ближе и шепчет мне почти на ухо:
– Ты мне тоже нужна.
– Сумасшедшая популярность, – зло усмехаюсь я, не забыв приклеить на губы кривую улыбку. Улыбка получается невыразительная и блеклая. Тоскливая, как это кладбище. – Позволь напомнить тебе про мои небольшие проблемы.
Алина приподнимает край вуали и кротко усмехается:
