Мне приходится прикурить еще одну сигарету. Нервно выпустить дым в потолок. Мне приходится призвать на помощь все свое терпение, чтобы не выругаться матом. Потому что все его вопросы полная херня. От начала и до конца.
– У меня только брат, а мы не очень-то ладим, чтобы перед ним отчитываться.
– Хорошо, – Романов сдержанно кивает. Бл?дь, в нем столько спокойствия, что в пору вешаться. Он так внимательно на меня смотрит, словно мы сидим за столом переговоров или на допросе у следователя. Вывод напрашивается только один: если уж он решил поговорить, то так тому и быть. И никакие ухищрения не дадут сбить его с этого пути.
Дальше мои представления о допросе несколько расходятся с реальностью. Романов протягивает руку и берет меня за лодыжку. Чуть сжимает пальцами и осторожно проводит ладонью по коже.
От неожиданности вздрагиваю.
– Потому что все эти три года ты находишься в розыске, – невозмутимо продолжает он. Его рука перемещается чуть выше. К коленям. Он медленно гладит мои ноги, подбираясь выше к бедрам.– Как без вести пропавшая, милая. Тринадцатого марта от твоего брата в местную полицию поступило заявление о твоем исчезновении. Пришло время признать тебя мертвой. Ты как-то говорила, что в тебя стреляли?
Риторический вопрос, на который не нужен ответ. Он вытекает из всего вышесказанного и как-то совершенно по-бл?дски сияет неутешительными выводами.
Вдруг Романов резко притягивает меня к себе и шепчет на самое ухо:
– Я смог тебя удивить?
Если честно, не особо. Просто паззл в голове медленно и уверенно сложился. Деталь за деталью. И появилась картинка. Печальная такая. Безрадостная. Возможно, даже траурная. И насколько я понимаю, траур должен был быть по мне. Но это неважно. Сейчас неважно.
Я не открыла Америку и мне ее не открыли. Я не удивлена и не ошарашена. Так зачем же мне сейчас убиваться над поскудностью своего братца? Правильно, ни к чему.
К чертям летит мое полотенце. Туда же отправляется его рубашка. Ровно за моей показной неприступностью. Гордостью. Самолюбием. И еще чем-то там, что я лелеяла при каждой с ним встрече.
Глупо, конечно, было сопротивляться так долго. И бессмысленно. Потому что нет прекрасней минут, в которые ощущаешь себя желанной. И нужной. Хоть на какое-то время.
Только секс. Но это такой секс, когда забываешь обо всем, что творится за пределами стен. Даже если там конец света. Наводнение или Третья мировая война. Чтобы не происходило в той, другой реальности не имеет значения. Есть и Я и Он. А все остальное пустое. И будто бы незначительное.
Впечатление сохраняется ровно до первого спокойного и размеренного вдоха. А потом мир возвращается на свое место. Небо становится небом, а земля землей. Со всеми ее проблемами и катастрофами личного характера.
Появляется перспектива его скорого ухода. И я вроде бы не хочу о ней думать и придавать значения, но как-то приходится. Приходится ждать этого момента. Чтобы почувствовать горькую, как полынь обиду. Саднящую боль, растекающуюся по височным венам. Чтобы остаться одной. До следующего раза.
Смятые простыни, ночная тишина. Незажженная сигарета. Недопитое виски. Кажется, я ему уже говорила «Тебе пора, уходи». Как раз, когда мы перебирались из гостиной в спальню. Получилось даже язвительно. Хоть и из последних сил. На пределе.
Все равно, он не услышал. Или сделал вид. Оборвал мою фразу быстрым поцелуем. Не в губы – в шею. В место, где, как правило, бьется пульс. Но он бился у меня в истерике. Клинической.
А теперь действительно уходит. Собирается неторопливо и не смотрит в глаза.
И я не смотрю. Ни в глаза, ни на него. Все больше в стену. Будто она гораздо интереснее.
– Я позвоню, – уже на пороге.
Киваю.
– Не заставляй тебя больше ждать.
Киваю. Передо мной стена. С вычурной темно-красной шелкографией. Передо мной китайское панно с причудливыми изгибами цветов. В руках у меня незажженная сигарета.
А простыни все смяты. Потому что еще десять минут назад…
Короткий щелчок замка. И наступает свинцовая тишина. Часы показывают три ночи. И снова совсем нет сна. Прекрасное время, чтобы сходить в бассейн. А потом поужинать.
Одной.
Подарок Романова на следующее утро – ежедневник. В дорогом тисненом кожаном переплете. И ручкой Паркер в комплекте. На его первой странице написано:
«Планируй свои дела так, чтобы всегда иметь для меня свободное время».
Почерк у него неровный. С острыми углами и зигзагообразными хвостиками. Нервный. Далеко не каллиграфический. Со слабым небрежным нажимом и косой строкой. Торопливый и неаккуратный.
И все же при виде этой записи, я улыбаюсь. Сквозь утреннюю дымку тумана. Косые лучи молочного солнца и приглушенный городской гам. Наперекор бессонной ночи и паскудным мыслям в голове.
И хоть начинать новый день с улыбки мне непривычно, но чертовски приятно. Пусть и утомительно. Этакая слабая попытка наполнить себя позитивом. Пятьдесят раз разведенным до безвкусной бурды. И все же.
