В предполагаемый день родов, двадцать шестого сентября, он негодовал, что я заманила его хитростью. Роды не случились. На следующий день тоже. Помню, как предложила подольше ходить пешком, чтобы ускорить процесс. Это были замечательные, живительные для моей израненной души два дня: мы гуляли в центральном парке, по осенним аллеям, ели мороженое, смеялись. Его мама звонила как сумасшедшая, он молча отклонял звонки, а я радовалась: «Может, у дочки все же будут счастливые мама с папой? Нормальная семья?» Но вечером он сообщил: «Я взял обратный билет. Если завтра не родишь, ну, я не знаю… я уезжаю».
Я думала, что задохнусь, что больнее уже быть не может. Опять были слезы за закрытой дверью, опять угрюмые родители, опять тяжелое молчание дома.
Наплакавшись, я встала с постели и начала наматывать круги вокруг кровати. Гладила живот и шепотом умоляла дочь появиться на свет, чтобы папа, увидев ребенка, не смог нас оставить. Тогда-то я и почувствовала первые схватки. Роды, как у любой первородки, прошли тяжело, но я чувствовала себя счастливой-счастливой. Меня прикатили из родзала в палату, где с дочкой в руках уже сидел Марлен. Улыбался, вглядывался в ее глаза, еще покрытые пеленой.
– Ты думал над именем? – спросила я, любуясь ими обоими.
– Да. А какое ты придумала?
– Может, Мария? Типа Марлен и Дария?
– Как-то по-славянски.
– Сказал Марлен, – усмехнулась я в ответ.
– Еще придумаем, – сказал он спокойно, подарив маленькую надежду на будущее… и уехал.
Придумал имя мой папа. Я написала Марлену об этом в сообщении. Он ответил чем-то вроде смайлика «класс», и больше я о нем не слышала, пока однажды, спустя пять лет, не раздался телефонный звонок. Марлен решил поздравить Адию с днем рождения. Вот так, без предупредительного выстрела. Сказал, что, после того как стал отцом двух сыновей, понял – он хочет быть папой и для Адии.
Адия тоже хотела иметь папу… когда ей исполнилось четыре, говорила об этом чаще обычного.
Когда доча была совсем малышкой, она спросила, почему мой брат, ее дядя Марат, может быть папой двоюродного братика Алана, а ее – нет… Помню, как проревела всю ночь.
Как-то во время ужина дочка сказала, что девочки со двора не верят, что у нее есть отец. «Я хочу пошутить, что дядя Марат – мой папа. А то девочки ждут не дождутся, когда придет мой настоящий папа…» Я не знала, что ответить, и велела есть молча.
И вот через шесть лет после рождения дочки должна была состояться ее встреча с отцом.
– Адия, сегодня посидишь с няней, мне надо вечером на работу, – сказала я, забрав ее из садика.
Она промолчала.
– Слышишь? – повторила я.
– А мы завтра идем к папе? – осторожно, боясь отказа, спросила она.
– Да, я тебе говорю про сегодня. Сегодня у меня много работы, – раздраженно ответила я. Я не хотела, чтобы мой ребенок придавал важность предстоящей встрече, а потом, если отец пропадет вновь, страдал. Глупое желание раненой материнской души.
– Хм-м-м, – только и выдал мой испуганный птенчик, не поворачиваясь ко мне и глядя в окно автомобиля.
Я вернулась к полуночи. Отпустив няню, пила чай и через открытую дверь наблюдала, как Адека с выражением крайней озабоченности на лице запихивает в рюкзак кукол, блестящий блокнот, помаду и прочее нажитое к своим шести годам.
«Хочет показать отцу», – подумала я.
Потом устало направилась в спальню, попутно крикнула дочери: «Давай спать!»
Скинула покрывало на пол, начала взбивать подушку, чтобы выбить и тревожащие мысли из головы, пока не заметила, что дочь стоит у порога нашей спальни.
– Мам, как думаешь, а в этом платье я понравлюсь папе?
Словно кто-то тяжелой мохнатой лапой надавил мне на сердце… или треснул по ушам. Я на секунду даже оглохла от ее страха быть отвергнутой отцом.
В субботу утром миру явился наилучший вариант Адии, о котором я даже не догадывалась. Дочь с утра почистила зубы, не заплевав все вокруг, кое-как застелила нашу общую кровать. Едва я скрылась в дверях уборной, наворотила дел с оладьями, за неимением обычного молока потратив мое дорогое миндальное. Сделала ответный комплимент на мою похвалу «Очень вкусные оладьи, спасибо, жаным» – «Мам, я хочу готовить так же вкусно, как ты, когда вырасту». Зачем-то я решила поддержать этот разговор и спросила: «А что из того, что я готовлю, тебе больше всего нравится?» – «Сосиски и пельмени», – уверенно заявила она о паре полуфабрикатов в моем кулинарном арсенале.
Стоит ли говорить, что она даже протерла сапоги? Кончиком своего шарфа. Я тоже долго возилась у платяного шкафа. Что надеть, чтобы он понял, кем я стала? Чтобы знал, что я успешная красивая женщина, которая совсем не сломалась, не потерялась, не поблекла, что я стройнее его дуры и не раздавлена всмятку… не такая, какой он видел меня в последний раз в роддоме. Я надела узкие бежевые джинсы с водолазкой того же оттенка и новые высокие сапоги от «Луи Виттон». «Распустить или собрать в хвост?» – спросила я у отражения и сама же ответила: «В хвост. Не очаровывать иду». Накинув длинное кашемировое пальто, вышла за дочерью, которая от нетерпения уже раза два сгоняла на улицу.