— Я ответила, — сказала я, готовая расплакаться (я чувствовала, как во мне родилось ощущение беспомощности, которое охватило меня перед лицом этого потока жалоб и несчастий, всех этих сообщений, сетований, вагона, груженного жалобами, как будто я стояла позади грузовика с гравием, и вдруг кузов начал опускаться, гравий посыпался на меня, и я оказалась закопанной, погребенной, раздавленной. Как я могла ответить на все эти сообщения и не потонуть, не испугаться, не поддаться отвращению, отторжению, иронии, сарказму, желанию все бросить или обругать их, встряхнуть и крикнуть им что есть силы, заглавными буквами, до какой степени я считаю их слабыми, трусливыми, вялыми и глупыми, глупыми, глупыми, настолько глупыми, что они напоминают мне мою собственную глупость. Но я не хотела сдаваться, не хотела, позволить себя провести, не хотела, чтобы меня все это поглотило, это как перед начальниками — ты всегда можешь меня раздавить, если хочешь, только у тебя не получится, я выживу, я не буду торопиться, буду двигаться вперед миллиметр за миллиметром и вырасту и выберусь из этой дыры из этого шкафа, в котором ты хочешь меня запереть, и пойду к свету, который мне нравится, а не к тому, которым ты светишь мне в лицо, чтобы заставить меня повиноваться, утверждая, что этот свет единственный. Я пойду к свету, который хочу найти, сантиметр за сантиметром, к концу туннеля, который вырыла сама, одна, а ты не видел и не знал, начиная со вчерашнего дня я больше не одна: они были там, со мной, под гравием, и когда я расчистила его, чтобы увидеть свет, то сделала это и для них). Я ответила, как смогла.
— Не просто «как смогла», ты ответила лучше, чем это сделал бы я.
— Почему? — сказала я, желая его задеть. — Потому что я женщина?
— Нет, потому что ты менее закомплексованная. Более гибкая, лучше приспосабливаешься. Более открытая.
— Но вы говорили, что я форматированная.
— Да. Потому ты и гибкая, что тебя форматировали. Да, ты приспособилась к тому, что от тебя требовали, ты вписалась в форму. Но ты там не затвердела. Ты способна приспособиться и к чему-то другому, даже если твое тело и противится. Ты демонстрировала это постоянно с тех пор, как появилась здесь. Ты борешься с желанием лечить женщин, но ты их слушаешь. Приняв позу врача, ты размахиваешь внушенными тебе догмами, как оружием, потому что они тебя защищают. Но сегодня ночью, оставшись один на один с этими сообщениями, ты оборонялась гораздо меньше, чем в первые дни. Ты не была высокомерна, ты их не презирала, не подсмеивалась над ними, не относилась к ним свысока, когда они говорили непонятные вещи. Тебе уже не так страшно. Ты знаешь, на сколько писем ты ответила?
— Нет.
— Восемьдесят пять.
Проклятие, неудивительно, что я ни жива ни мертва…
— Вы сейчас в больнице?
— Да.
— У вас дежурство?
— Мммм… И да, и нет. По воскресеньям я иногда прихожу в семьдесят седьмое отделение. Если вдруг какой-нибудь женщине вздумается сюда приехать, дверь будет открыта. И я могу побыть некоторое время с Катрин и Жерменой в маленьком отделении. У медсестры, которая ими занимается, очень много работы. А что?
Что с тобой? Зачем ты у него об этом спросила? Ты же туда не поедешь? Ты с ума сошла. И потом, у тебя ведь нет машины, забыла?
— Ничего, просто хотела узнать.
Снова последовало долгое молчание.
