Поскольку графиня Джемини не разбиралась в древних памятниках, Изабелла время от времени предлагала ей знакомство с этими занятными реликтами, что придавало дневным прогулкам археологический флер. Графиня, которая была склонна считать невестку дивно образованной, ни разу не сказала слова против, и глазела на римскую кирпичную кладку терпеливо, как если бы то были груды современного убранства. У нее отсутствовало чувство истории, хотя имелось, в некоторых направлениях, чувство анекдотичного, и, в отношении себя, виновности, однако будучи в Риме, она испытывала такой восторг, что ей хотелось просто плыть по течению. Она бы с радостью по часу в день проводила во влажном сумраке терм императора Тита, если бы таково было условие ее пребывания в Палаццо Рокканера. Однако Изабелла не сделалась экскурсоводом-тираном; руины она посещала, главным образом, потому что это был предлог поговорить о чем-нибудь еще, кроме амурных похождений флорентийских дам, неисчерпаемым источником рассказов о которых являлась ее компаньонка. Следует добавить, что во время таких визитов графиня запрещала себе любые формы активных исследований; она предпочитала отсиживаться в экипаже и восклицать, как ей все невероятно интересно. Именно так она чуть ранее изучила Колизей, к бесконечному сожалению племянницы, которая – при всем должном уважении – не понимала, отчего бы не покинуть экипаж и не проследовать в амфитеатр. Пэнси так редко удавалось выбраться на пешие прогулки, что взгляд ее на это дело не был полностью лишен интереса; легко догадаться, как она питала скрытую надежду на то, что, оказавшись внутри, гостья ее родителей может поддаться на уговоры взойти к верхним ярусам.
И вот настал момент, когда графиня изъявила готовность совершить сей подвиг – мягкий мартовский денек, в который ветряная погода то и дело баловала дыханием весны. Три дамы прошли внутрь Колизея, однако Изабелла пустила спутниц побродить, оставшись внизу. Она частенько поднималась на пустынные ярусы, с которых некогда ревела римская толпа, а ныне в глубоких трещинах цвели (до прополки) дикие цветы. Сегодня же она испытывала усталость и расположена была присесть у разоренной арены. Так она тоже смогла добиться перерыва, ибо графиня частенько требовала к себе внимания больше, чем оказывала его взамен: Изабелла посчитала, что она наедине с племянницей тетка позволит на некоторое время пыли вновь осесть на древней и скандальной летописи флорентийской знати. Таким образом, она осталась внизу, а Пэнси повела неискушенную родственницу к крутой кирпичной лестнице, у подножья которой стоят высокие деревянные ворота, отпираемые смотрителем. Огромная чаша наполовину утопала в тени; западное солнце выхватывало бледно-красный оттенок огромных блоков травертина – их сокрытый цвет, единственную частичку жизни посреди гигантских развалин. Тут и там бродили туристы или крестьяне, они задирали головы, глядя на далекий горизонт, где в ясном неподвижном небе кружили и пикировали ласточки.
Тут Изабелла заметила, что еще один гость, стоя посреди арены, обратил внимание прямо на нее и смотрит, чуть наклонив голову знакомым образом, в котором она несколько недель назад опознала жест, характерный для тщетной, но неудержимой целеустремленности. Смотреть на нее так мог лишь мистер Эдвард Розье; сей джентльмен и правда подумывал поговорить с ней. Убедившись, что больше никого с Изабеллой нет, он направился в ее сторону, заметив, что раз уж она не отвечает на его письма, то, может быть, не станет совсем уж закрывать свой слух для его устной речи. Она ответила, что падчерица здесь поблизости и она может уделить ему только пять минут. Тогда он достал часы и присел рядом на разбитую глыбу.
– Я буду краток, – успокоил Изабеллу Эдвард Розье. – Я распродал все свои безделушки! – Изабелла машинально ахнула от ужаса: с тем же успехом он мог сказать, что ему удалили все зубы. – Продал их на аукционе в «Друо» [65], – продолжал Розье, – три дня тому. Мне по телеграфу сообщили о результатах: они великолепны.
– Рада слышать. Хотя жаль, что вам не удалось сохранить свои побрякушки.
– Зато у меня есть деньги, пятьдесят тысяч долларов. Теперь-то мистер Осмонд сочтет меня достаточно богатым?
– Так вы ради этого все распродали? – негромко спросила Изабелла.
– Ради чего же еще? Я только об этом и думаю. Я отправился в Париж и все устроил. На сам аукцион остаться уже не мог: не в силах был смотреть, как вещи покидают меня. Думал, не переживу. Однако я передал их в добрые руки и получил высокую цену. Должен сказать, что эмали я сохранил. Теперь мои карманы не пусты, и мистер Осмонд не назовет меня нищебродом! – с вывозом воскликнул молодой человек.
– Теперь он назовет вас глупцом, – отметила Изабелла так, будто Гилберт Осмонд прежде этого не говорил.
Розье посмотрел на нее едким взглядом.
– Хотите сказать, что без своих игрушек я ничто? Они были лучшей моей частью? Так мне говорили в Париже. О, эти люди были предельно откровенны. Но они не видели ЕЕ!
