–
– Вы – просто потому, что сами себя изводите. Но я – не по своей вине.
– Ежели я и извожу себя, то ради вас. Я дала вам смысл, а это великий дар.
– И это вы называете смыслом? – отстраненно поинтересовался Осмонд.
– Определенно, раз уж он помогает вам коротать время.
– Еще никогда время не тянулось так долго, как этой зимой.
– Вы никогда не выглядели лучше. Никогда не были столь приятны, столь блестящи.
– К черту блеск! – задумчиво пробормотал Осмонд. – Как мало вы, оказывается, меня знаете!
– Ежели я не знаю вас, то я не знаю ничего, – улыбнулась мадам Мерль. – В вас я вижу того, кто добился полного успеха.
– Нет, его не будет, пока я не заставлю вас перестать судить меня.
– Давно уж перестала. Просто храню еще память о былом. Однако вы и сами довольно выразительно высказываетесь обо мне.
Осмонд немного помедлил с ответом.
– Вот бы вы высказывались поменьше!
– Желаете приговорить меня к молчанию? Не забывайте, я никогда не была болтушкой. Впрочем, я бы хотела для начала сказать вам три-четыре вещи. Ваша жена не знает, как ей быть, – сменив тон, продолжила мадам Мерль.
– Уж простите, но все она знает. Границу провела четкую и намерена воплощать свои идеи.
– Идеи у нее сейчас, должно быть, замечательны.
– Определенно, так и есть. Ее у них как никогда много.
– Этим утром она не смогла продемонстрировать мне ни одной, – возразила мадам Мерль. – Простушка простушкой, едва ли не дурочка. Само недоумение.
– Сказали бы проще: ничтожество.
– Ах нет, не хочу слишком вас воодушевлять.
Еще какое-то время Осмонд сидел, не отнимая головы от подушечки на спинке кресла, скрестив ноги в лодыжках.
– Хотелось бы знать, что с вами не так, – сказал он наконец.
– Что не так… что не так!.. – Мадам Мерль не договорила. Потом же вдруг продолжила в порыве страсти, похожем на раскаты грома посреди ясного летнего неба: – А то, что я бы правую руку отдала, лишь бы поплакать, но мне в этом отказано!
– Что вам пользы в рыданиях?
– Я ощутила бы то, что чувствовала до встречи с вами.
– Ежели я иссушил источник ваших слез, то это нечто. Однако вы роняли их при мне.
– О, мне кажется, вы еще заставите меня поплакать. Даже взвыть волком. Очень надеюсь, прямо нуждаюсь в этом. Сегодня утром я поступила низко, просто ужасно, – сказала мадам Мерль.
– Изабелла демонстрировала глупость, как вы сказали, так что вряд ли она это поняла, – ответил Осмонд.
– Так ведь моя подлость ее и ошеломила. Я ничего не могла с собой поделать, меня переполняло нечто дурное. А возможно, и хорошее, не знаю. Вы не только слезы мои иссушили, но и душу.
– Выходит, не я в ответе за разум супруги, – сделал вывод Осмонд. – Приятно думать, что я выгадаю от вашего на нее влияния. Разве не знаете, что душа – бессмертная основа? Как может она пережить изменение?
– Я отнюдь не верю в то, что душа есть бессмертная основа. Я верю, что ее очень даже можно уничтожить. Это и произошло с моей душой, а ведь вначале она была очень добра, и благодарить за это надо вас. Вы откровенно дурны, – медленно и очень серьезно проговорила мадам Мерль.
– И вот так мы закончим? – с той же подчеркнутой холодностью спросил Осмонд.
– Я не знаю, как мы закончим. Хотела бы знать… Как заканчивают дурные люди? В особенности связанные общим грехом. Вы сделали меня такой же дурной, как и вы сами.
– Не понимаю. Мне вы кажетесь вполне хорошей, – сказал Осмонд, чье сознательное безразличие заставляло его слова звучать бескомпромиссно.
Самообладание мадам Мерль, напротив, как будто таяло, и она была куда ближе к потере его, чем в любой иной ситуации, в которой мы имели счастье повстречать ее. Свет глаз ее сделался мрачным; улыбка выдавала болезненное усилие.
– Так хороша, что довела себя вот до такого? Полагаю, вы это имели в виду?
– Так хороши, что сохранили очарование! – тоже с улыбкой воскликнул Осмонд.
– О Боже! – пробормотала его собеседница. Зрелая и по-прежнему цветущая, она прибегла к тому самому жесту, который по ее вине не далее как этим утром употребила Изабелла: спрятала лицо в ладони.
– Так вы все же плачете? – спросил Осмонд и, видя, что она сидит неподвижно, продолжил: – Я когда-нибудь вам жаловался?
Она быстро опустила руки.
– Нет, мстили вы иначе: отыгрывались
Осмонд еще дальше откинул голову. Некоторое время он глядел в потолок, словно бы таким фамильярным образом взывал к силам небесным.
– Ох уж это женское воображение! Оно всегда вульгарно в своей сути. Рассуждаете о мести, как автор третьесортных романов.
– Разумеется, вы не жаловались. Слишком упивались победой.
– Очень бы хотелось знать, что вы называете победой.
– Вы заставили жену бояться вас.
Осмонд изменил позицию: подался вперед и, уперев локти в колени, некоторое время разглядывал чудесный персидский ковер под ногами. Всем своим видом он отрицал чужие суждения о чем бы то ни было, даже о времени, считаясь лишь с собственной оценкой. Порою это качество делало его несносным собеседником.
– Изабелла меня не боится, да я и не этого хочу, – сказал он наконец. – На что вы подбиваете меня, говоря подобные вещи?
