В тот день, о котором я начал говорить, Изабелла приняла решение не думать о мадам Мерль. Однако решение оказалось пустым, и образ этой дамы маячил у нее перед мысленным взором. В голову пришло по-детски ужасающее предположение: наша героиня спросила себя, не применим ли к этой женщине, с которой их связывало многолетнее близкое знакомство, громкий и древний эпитет «нечестивой». Понятие было знакомо Изабелле из Библии и по иным литературным памятникам, ведь ей самой с нечестивостью сталкиваться не приходилось. Она хотела побольше и поглубже изучить людей и вроде даже как добилась некоторого успеха, но вот конкретно эта незамысловатая вещь осталась для нее непознанной. Хотя, возможно, в глазах древних, даже глубокая неискренность еще не означала нечестивости, а мадам Мерль оказалась именно такой – глубоко, глубоко, глубоко неискренней. Тетка Изабеллы, Лидия сразу же предупредила о том племянницу; однако на сей раз Изабелла льстила себя мыслью, будто ее-то взгляд на вещи, особенно на собственный неожиданный успех и благородство мнений, куда шире, нежели у бедной, зачерствелой в мыслях миссис Тушетт. Мадам Мерль добилась своего: связала союзом двух своих друзей. Мысль сия просто не могла не вызвать удивления: с чего бы вдруг ей желать такого? Есть люди со страстью к сводничеству, они сродни любителям искусства ради искусства, но мадам Мерль, пусть и была великим художником, к их числу совсем не принадлежала. Слишком она была плохого мнения об институте брака и даже о самой жизни. Она хотела устроить конкретно этот брак, и никакой другой. То есть нацеливалась на выгоду, и Изабелла спрашивала себя: добилась ли она ее? Естественно, открытие Изабелла совершила не сразу, да и было-то оно несовершенным. Вспомнилось, как мадам Мерль, хоть и прониклась симпатией к Изабелле сразу же, с первой встречи в Гарденкорте, стала вдвойне ласковой после смерти мистера Тушетта, выяснив, что юная подруга стала объектом благотворительности доброго старика. Свою выгоду она увидела не в том, чтобы постыдно занять денег, но в более утонченном замысле – познакомить какого-нибудь друга с молодой, неопытной и притом состоятельной женщиной. Само собой, мадам Мерль выбрала ближайшего из друзей, и на его место вполне логично вставал Осмонд.
Так она внезапно убедилась, что тот, кого она меньше прочих подозревала в гнусности, женился на ней, подобно последнему авантюристу, ради денег. Как ни странно, прежде эта мысль ни разу не приходила ей в голову, и даже в моменты, когда случалось очень дурно размышлять об Осмонде, Изабелла не смела ранить его так. Ни о чем хуже нельзя было и подумать, а ведь она еще твердила себе, что худшее только впереди. Не беда, когда мужчина женится ради денег, такое случается сплошь и рядом, но ведь о том можно сказать прямо. И раз уж Осмонд алкал денег, то Изабелле хотелось знать, доволен ли он ими, только ими. Может, пусть берет их, а ее отпустит? Ах, ежели б щедрая благотворительность мистера Тушетта помогла ей именно сейчас, то стала бы воистину благословением! Тут же подумалось, что ежели мадам Мерль оказала Гилберту услугу, то его признательность уж больно быстро утратила глубину. Какие чувства испытывал к своей не в меру ретивой благодетельнице и как выразит их сей мастер иронии?
Не успев еще вернуться с одиночной прогулки, Изабелла нарушила ее тишину негромким восклицанием: «Бедная, бедная мадам Мерль!» Получилось чудно́ и вместе с тем неудивительно.
Пожалуй, сострадание было бы оправданным, когда бы в тот же день Изабелле случилось притаиться за одной из драгоценных портьер из сдобренного временем дамаста, в причудливой маленькой гостиной у той самой дамы, которой сострадание и предназначалось. Мы, впрочем, однажды наносили визит в сию скрупулезно обставленную комнату, за компанию с рассудительным мистером Розье.
В той квартире около шести часов вечера присутствовал Гилберт Осмонд. Он сидел, а хозяйка застыла перед ним так же, как в тот раз, когда их застала наедине Изабелла, и который в нашей истории был отмечен явственным напряжением, выдающим потаенные смыслы.
– Вряд ли вы несчастны. Мне кажется, вам это нравится, – сказала мадам Мерль.
– Разве я говорил, что несчастен? – спросил в ответ Осмонд с таким хмурым видом, что впору было предположить, что так оно и есть.
– Нет, но и обратного вы не говорите, как следовало бы – в знак простой благодарности.
– Не напоминайте о благодарности, – сухо отрезал он. – И не смейте докучать, – прибавил тут же.
Мадам Мерль медленно села, накрыв одну бледную ладонь другой, словно возложила драгоценность на подставку. Вид у нее был изысканно спокойный и поражал печалью.
– Тогда уж и вы не пытайтесь меня запугивать. Интересно, не прочитали ли вы какие-то из моих мыслей?
– Они волнуют меня не больше нужного. Своих хватает.
– Все потому, что вы такой восхитительный.
Осмонд откинул голову на спинку кресла и посмотрел на собеседницу с циничной прямотой, сдобренной щепоткой усталости.
– Вы правда докучаете, – заметил он через какое-то время. – Я очень устал.
