Нельзя было сказать, что Зина любила своего мужа, не за что было. Ещё при жизни матери он снасильничал девушку, а ей ещё и крикнуть нельзя было, до того боялась она свою строгую хозяйку. С квартирами в городе в те годы было так же сложно, как и потом. И очень трудно было и снять, не только комнату, даже такую малюпуську, как у неё, но и «угол», чтобы вместе с хозяевами жить.
К тому ж она боялась его не только пьяным, но и трезвым. Он был не просто неуравновешенным, а по-настоящему бешеным.
Хоть и привыкала она к нему десятилетиями, да всё мечтала, редко кто из женщин и мечтает о таком – чтоб загулял он где-нибудь «на стороне», чтоб женщину себе постоянную нашёл! «Может тогда утихомирится!» – думала она. Да, к несчастью, оставался он верным, и вся неукротимость его натуры доставалась на долю ей одной.
Делать было нечего, они с сыном проживали на «его» жилплощади, и муж частенько грозился их выгнать, и потому необходимо было терпеть, терпеть, терпеть…
В молодости комнатушки не казались Зине столь уж тесными, и кухонный закоулок в коридоре представлялся очень удобным, и походы в баню – весёлыми, и то, что касалось уборной, было тоже терпимо. У них в деревне была хуже этой, меньше, к тому ж эта была на два очка! Да и все соседи по двору, по которому и днём бегали бездомные кошки и не обращавшие на них ровно никакого внимания крысы, все жили так же, не лучше и не хуже.
Рождение сына для Зины, с которой перед самыми родами зарегистрировался в ЗАГСе муж, было как бы обещанием новой, прекрасной жизни, залогом её! Да и сын родился красивым, смотревшим на всех печальными глазами, младенцем.
Он рос, и она радовалась вопреки всему – попрёкам и побоям мужа, извечной нехватке денег, от аванса до получки, а то от получки до аванса…
Жизнь полегчала, как стала она кастеляншей. Начальство проворачивало всякие «дела» с бельём (наволочки, пододеяльники, простыни, одеяла и прочее, как обычно в СССР дефицитное), и ей понемногу доставалось от «навара». А Зина умела радоваться и малому, ей ли перебирать да чем-то брезговать, сироте деревенской? А что и приласкать её некому, что ж видно достался ей такой удел!
Зато сына она баловала да ласкала без меры, и он к ней был сильно привязан.
И муж устроился рабочим на пищевкусовую фабрику, и потому приносил домой горчицу и уксус, и не только. Иногда и очень редкие приправы и пряности, и желатин, и хмели-сунели, и киндзу, и невесть откуда взявшуюся аджику…
В общем, жили!
Может, никогда бы ни о чём подобном бы и не думалось, да началась эпоха массового жилищного строительства, переселений из подвалов и полуподвалов, домов в аварийном состоянии… Образовывались жилищные кооперативы, возникали целые «спальные» микрорайоны.
И Зина неожиданно встрепенулась. Не от жизни, конечно, с тираном-мужем и с избалованным, капризным и нервным сыном, а от неизвестно кем и как посеянных надежд… Эти надежды, вернее надежда, брезжила перед нею светлой, просторной, со всеми удобствами, квартирой! И соседей, угрюмых и обозлённых, забившихся в свои конуры, она смогла «ею» тоже «заразить».
И пошло: сначала это был жилотдел райисполкома; на этом уровне вроде бы добились некоего торжества справедливости; признали все их дворовые строения, построенные ещё в середине девятнадцатого века, во-первых – аварийными, а во-вторых, не соответствующими современным санитарно-гигиеническим нормам, и в-третьих, некоторые квартиры, особо в землю вросшие – полуподвальными!
Но это было и всё! Ни о каком переселении в другие квартиры и речи не было. По мнению начальства: «в этих трущобах ещё можно жить!»
И тогда она составила письма для горжилотдела, позже в подобный отдел облисполкома, и выше, и выше, выше…
Однако срабатывал один и тот же механизм: куда б ни были направлены письма, прошения, жалобы, возвращались все они опять таки в жилотдел райисполкома, в котором и жильцы и в особенности она прослыли пасквилянтами, жалобщиками и сутяжниками. Зина сроду и сло́ва такого не слыхивала!
Как-то заглянул к ней участковый и как бы между прочим намекнул, что если она не прекратит свою «писанину» и других на это подбивать, то он её дорогого сыночка или на «малолетку» отправит, то бишь в зону для малолетних преступников, или ещё чего похлеще придумает.
Ведь сын, её единственное утешение, не хотел учиться, да и не давалось оно ему никак, учение это! И наверное потому вечерами, а иногда и целыми ночами пропадал он где-то вместе с дружками.
Сын объяснил ей, что все – его, отца и её мучения да беды от Советской власти! Зина только и охнула: «Точно!»
Сын же и приучил её к приёмнику, «голоса» слушать. Она слушала – и верила и не верила тому, что передавали по «ним». Только думала: «До чего же счастливые люди! Они родились “там”! И потому могут и петь, и смеяться, как дети, а наши дети от рождения – старики!»
