Он по-прежнему нигде не работал, правда, к тому времени и армию, в стройбате, успел отслужить. Днём он спал, а вечером уходил. Куда, с кем, про то она не знала. Она же, также крутилась между своим закутком сестры-хозяйки в госпитале да кухонькой в коридорчике.
Но вдруг слух пронёсся, что будут строить какой-то путь, какую-то дорогу, шоссе, эстакаду, через их, Речной переулок! И вправду, соседи, но не те, что во дворе жили, а по переулку, начали получать квартиры! Началось массовое выселение!
Техника на строительстве работала все дни недели без выходных. А подчас случалось, что и ночами. И Зина, умаявшаяся после рабочего дня, не могла заснуть из-за неумолчного гула машин.
Во дворе у них по-старому продолжали бегать бездомные кошки да крысы, не обращавшие друг на друга никакого внимания.
Но чем больше грохотали трактора, экскаваторы, бульдозеры, тем крепче становилась её, почти вера, в то, что и им с сыном суждено уйти из этого гибельного, крысиного места, где и сами они жили, так же как и эти твари, в норах.
Снова по инстанциям рассылала она свои прошения. Теперь уже сын переписывал их своим каллиграфическим почерком, соседи подписывали и тоже, не скрывая нетерпения, ждали…
Приходили обнадёживающие ответы о грядущем переселении. Они то вызывали надежды, доходившие до ликования, а то наоборот вызывали лишь усталое неверие.
Наконец дорога была построена, и городское начальство торжественно перерезало ленточку на открытии.
Зинаида Ивановна попыталась было во время официальной церемонии добраться до начальства, чтобы вручить им в руки письмо и рассказать об их бедственном положении. Но дойти она не успела, получив болезненную тычку в бок от какого-то, в гражданское платье одетого, и услыхала его шёпот, в котором звучала едва сдерживаемая злость: «Ты чего старая лезешь? Очумела что ли?»
Она лишь виновато наклонила голову, лбом стену не прошибёшь! И вспомнила, как лет десять назад, знакомого, пришедшего в горисполком по квартирному вопросу, забрали, сначала в милицию, там угрожали пятнадцатью сутками, к тому ж хорошенько избили, а потом уж вызвали «психиатрическую скорую». В ней санитары требовали от него денег, а не обнаружив их, тоже избили, так же умело, как и в милиции, без следов, по печени били и по почкам, и сдали в «буйняк», где ему тоже пришлось несладко…
«А ведь могут и не посмотреть, что пожилая, и…» – холодея от этой мысли, пробиралась она подальше от «сильных мира сего». Не знала она, и не такие уж маленькие люди – соседи, что по всем документам исполкома давно не существует ни их двора, ни их квартир…
Не подозревала она в этот вечер Великого Страха, что скоро и ей помирать. Что, наконец, переберётся она отсюда, но на кладбище, новое, за окружной дорогой расположенное. Что будет «там» числиться среди «насельников», и что сын получит даже документ, удостоверяющий само её право на эту могилу.
А что оставалось её сыну, с самого младенчества глядящего на всё печальными глазами? Ничего не умеющий делать, ни к чему не приспособленный, избалованный любящей матерью, да ещё и живущий во времена разрухи, ступил он на преступную стезю…
Да вскорости и попался, потому как и этот путь не его был.
В тюрьме он, подобно покойному отцу, бешенел, лишь сверкали, точно фосфоресцирующие, почти белые глаза его. Били его часто и заключённые, и охрана.
В зал суда его внесли на носилках. Но заседание по каким-то причинам отложили, а до следующего он и не дожил, насмерть забитый.
По дороге, скорее по городскому автобану, день и ночь мчатся автомобили.
А внизу, в яме, стоят вросшие в землю, так и не снесённые домишки, построенные ещё в середине девятнадцатого столетия. Одну из пустующих квартир заселили её настоящие хозяева – крысы.
Щенка колли хозяева принесли в квартиру, когда Прохор был молодым, бесстрашным псом. Правда, как любила пошутить хозяйка, псом «неизвестной» породы, помесью дворняжки с фокстерьером, и с пуделем, и ещё Бог знает с кем. К тому ж, проживая в этой квартире со времён детства, Прохор (почему назвали его этим человечьим именем, он и сам не знал) всё равно оставался «уличным», просидеть хотя бы сутки дома, в квартире, было ему невыносимо. Но, всегда возвращаясь сюда с уличных потасовок, он покорно давал себя и выкупать да и смазать чем-то болеутоляющим боевые раны.
Когда принесли этого длинноморденького щенка, в Прохоре будто отцовские чувства всколыхнулись. Может, они дремали в нём всегда, да только он о том не ведал, кто знает?
Даже дети, мальчик с девочкой, удивлялись тому, что их храбрый Прошка не рвётся, по обыкновению, на улицу.
Щенок рос быстро, и уже через несколько недель он стал больше Прохора и ростом, и весом. Впрочем, это было естественно, поскольку пёс «неизвестной» породы был и малорослым, и худым.
Вырос колли в огромного пышношерстного пса с гордым английским именем-титулом – Лорд!
