Когда же в конце еженедельной музыкальной программы пелось: «Сева Новгородцев, город Лондон, Би-би-си», то отчаянно завидовала она этому незнакомому Севе, который сумел сбежать, как-то умудрился, исхитрился сбежать из СССР. Теперь хорошо ему было пропевать оттуда, из как будто на другой планете существовавшего Лондона.
Ещё мечталось ей, как бы добраться «туда», на самый верх, тогда б, вероятно, и закончились бы её мытарства, и очутилась бы она в квартире! На почту, советскую почту, надеяться было нельзя, это она знала точно! Письмо адресованное «наверх» и пределов бы городских не покинуло б! Ведь только маленьким детям было неведомо, что письма, а особенно в инстанции, вскрываются, читаются, копируются…
Несмотря на «просвещение» «вражьими голосами» она всё же переживала из-за Брежнева. Ей было стыдно за него, неловко от его смутно-спутанной речи, особо, если за границей он выступал. Жалко его было! Да и члены Политбюро ЦК КПСС и кандидаты в члены нравились ей, по портретам, конечно. Аккуратные, все в галстуках, да с горделивой посадкой головы: только двое смущали её – Суслов, своей, до измождённости, худобой (верно от злости такой, решила она), да Ю.В.Андропов змеиной пристальностью взгляда. «Во, если б живьём посмотрел, то и не знаю, чего б со страху не случилось», – думала она.
Когда бывало, задумывалась она об Андропове, да о письме в Кремль, то чувствовала, как по хребту бежит холод.
Дома завелось такое – каждый вечер муж распивал водку, но теперь уже на пару с сыном, и распевал песни, аккомпанируя себе на перевязанной алым бантом гитаре. Осовело пуча глаза, он говорил жене: «Это не простая гитара, это Соколовского гитара! Да что ты – шпонь деревенская понимаешь?! Эх, ты! Мне она от отчима досталась – мещанина города Курска Николенко!»
Не имея музыкального слуха, но обладая зычносильным голосом, муж пел много песен, известных и не очень, но больше всех Зина пугалась одной: «Лучше бы я в море утопился, а потом совсем сошёл с ума…» Ужасаясь и недоумевая от нелепости, она пыталась и не слушать, затыкая пальцами уши: «Как же можно было утопиться, ведь утопленники уже с ума не сходят?!»
Съезды КПСС, пленумы ЦК, съезды Верховного Совета СССР проходили один за другим, а она всё не могла перебороть ни собственного страха, ни уговорить, тоже со страху одуревших соседей написать (с ними ведь тоже была проведена «профилактическая» работа, да они про это помалкивали).
Умерли и Кощей-Суслов, и жалкий Брежнев, и грозный Андропов, и калечный Черненко. Пришёл им на смену улыбающийся, с метиной на залысине, Михаил Горбачёв. А она всё медлила, хоть страх с годами убывал.
И вот, наконец, и она, и соседи решились и написали письмо в Президиум съезда народных депутатов!
Кум, поехавший в Москву за «продовольствием», на центральном почтамте отправил заказное письмо с уведомлением о вручении. Уведомление вернулось, кем-то, неразборчивым почерком, подписанное. Вот и всё, и ничего больше, ответа не последовало.
А вскорости ей и не до дум про квартиру стало. Мужа-здоровяка хворь одолела. Цех его был неотапливаемым, а он у станка стоял по восемь часов. Вот и не заладилось у него с ногами, да к тому ж ещё он помногу курил, а при этой болячке было категорически нельзя, как сказали врачи. Вот у него ноги и стали «отниматься», по-мудрёному болезнь та называлась, а по-простому – «перемежающейся хромотой».
Как-то очень быстро болезнь эта протекала, не успели отнять ему стопу, как надо было уже резать от бедра, а потом хирурги, покончив, полностью с одной ногой, принялись и за другую.
В больнице проводила Зина всё своё, свободное от работы, время. Готовить пищу и сыну, и в больницу мужу, приходилось ночью.
А муж, хоть и обезноженный, лежал, ошалев от бешенства, с совершенно белыми зрачками!
А как забрали его домой, житья и вовсе не стало. Несмотря на запрет врачей, он курил в постели, пил требуемую водку прямо из горлышка, растекавшиеся по щекам струйки размазывал ладонью. Он не хотел ни «утки» (мужского мочеприёмника), ни судна, и назло жене «делал» в постель! Кроме того, от бешенства, наверное, он страшно возбуждался и заставлял жену себя всячески удовлетворять. Казалось, что его неожиданному половому буйству не будет конца, и она хоть и плакала, но покорялась ему, словно терпение её было беспредельным!
Умер этот мужчина, единственный в её жизни мужчина, как-то мгновенно.
Он лежал на столе, обмытый и спокойный, со сложенно-связанными кистями рук, ноги связывать, за неимением их – не пришлось.
Лоб его был охвачен принесённой из церкви лентой с церковно-славянской вязью слов на ней.
Умер он летом и, «оплывая», чернел прямо на глазах. А тут, как на грех, в городе был очередной острый дефицит – на этот раз, с гробами!
Только через несколько дней удалось с большими взятками и жуткой нервотрёпкой захоронить смердящий, несмотря на все принятые меры, труп.
Остались они вдвоём с сыном и жили, как бы и вместе, но и порознь.
