Лёжа, он мирно размышлял, пока равномерное течение его мыслей не стала вытеснять тревога. Отчего она родилась? В чём были её истоки? Он бы не мог сказать. Он пытался анализировать события последних дней – ничего особенного, если не считать, что начитался он научно-популярных журналов и фантастики. Что было ещё? Да вроде бы и ничего, вчера в кинотеатре смотрел старый фильм, гоголевскую «Шинель» с несчастным Акакием Акакиевичем в исполнении Ролана Быкова. И странно связывалось вот что: буквально за день до вчерашнего фильма в одном из журналов, в какой-то статейке, он прочёл, что «акакия» – означает «прах». И что «акакию», горсть праха в мешочке, держал в одной руке византийский император, уравновешивая скипетр – в другой. Но не это, нет, не это его взволновало. «Что же? – заметался он снова, – кажется, кажется…» В одной из фантастических книг было про мыслеулавливателей, про специалистов-«щупачей», схватывавших чужие мысли. «Фу, бред какой-то!» – был он весь дрожащим и вспотевшим. Но, несмотря на то, что обругал себя, в нём продолжалось: «Нет, этого не может быть! И в СССР этого не будет – не то развитие науки и техники! А если всё-таки будет? Куда же скрыться? Некуда бежать??? Ты весь на виду, на ладошке, и прихлопывать даже не надо, ты – комашка, даже и прихлопа не стоишь, чего об тебя руки марать! М-о-о-жно контролировать, манипулировать, роботизировать… ровать… ровать… ровать…»
Лёня вскочил с дивана, но в тот же миг радостно-возбуждённо вновь плюхнулся на него Он ликовал! Он нашёл выход! И это было так же просто, как и всё гениальное! Эта мысль вспышкой озарила темноту его естества. И как же это он раньше не дошёл до этого?
«Если придумают что-нибудь эдакое, что и мысли станут известны, и деться некуда будет, я перестану думать!»
Уснул он успокоенным, считая, что нашёл выход из самой главной, грозящей ему опасности.
Стояло погожее апрельское утро, но Лёня решил надеть кожанку, чтобы полностью ощутить душевный комфорт после посетившего его вчера гениального решения. Он полез в гостиничный шифоньер. Пальто, ещё вчера им бережно повешенное на пластмассовую вешалку, исчезло. Обмякнув, он рухнул на стул. Вертевшийся тут же молодой, с симпатичным румянцем на всю щеку, похожий на киношного Леля из «Снегурочки», Витёк, хихикнул:
– Лёнчик, мы ещё вчера это твоё, прости Господи за название, «пальто» выбросили на мусорку.
– А-а-а, – Лёня не мог даже отвечать, он только, раскачиваясь, стонал.
– Чего расстраиваешься, Лёнь! Мы с ребятами сбросились и купили тебе классную куртку на толчке, фирмовую! Рассудили так, сколько ты уже денег на выпивку сдал, а сам ни капли. Мы тебе должны, мы и купили.
Словно в фильме, дверь в номер распахнулась и, под звуки исполняемого ими самими туша, вошли ещё трое парней, неся куртку.
– О-о-о, – монотонно выводил Лёня.
– На, носи на здоровье! Носи! И сам не срамись, и нас не срами, как в том кожане, – торжественно, как праздничную речь, произнёс бригадир.
Лёня продолжал стонать, раскачиваясь и не отводя взгляда от тёмной пустоты раскрытого платяного шкафа.
– О-о-о-а-а-а-у-у-у-ю-ю-ю-а… – выливались из него гласные звуки, будто весь он состоял из них, а слова и не появились вовсе.
Голой она не видела себя в зеркале с тех пор, как перестала спать с мужчинами. И сейчас, после душа, оторопело не рассматривала себя, а лишь изумлялась: дряблости рук и шеи, сморщенным мешочкам грудей, обвислому животу, будто разрисованному «полосами беременности; бёдра пучились венами, переходящими на икроножных мышцах в незаживающие язвы, и даже когда-то блестяще-чёрный треугольник лобка выглядел тусклым, скрученные в крутой завиток волоски распрямились.
Утром перед службой она едва успевала и разглядеть себя, довольствуясь зеркальным отражением, когда красила губы или взбивала в лёгком начёсе начинавшие редеть волосы. Конечно всё это, но по отдельности, она созерцала ежедневно, смазывая расширенные вены и язвы; поролоновый лифчик вбирал распластанную грудь, делая её высоко-упругой; блузоны или ошейниковые воротники она носила специально, инстинктивно закрывая шею; пояс стягивал живот…
Но всё это – сразу! Это было чересчур, слишком!
Потрясённая, она забыла и причину, по которой среди ночи залезла в почти прохладную воду. «Боже! – застонала она, – почему? Неужто кончился этот пресловутый «бабий век»? И месячные вроде регулярно, и климаксом вроде не пахнет, почему ж это так по-старчески жутко, а?»
Набросив халат, полумокрая, она бросилась на постель. И привычное средство, слёзы, не пришли ей на помощь. Пошарив на прикроватном столике, нашла сигареты и вышла на балкон.
Ночь по-прежнему, как и полчаса тому, была непроницаемой, обволакивающей, чувственно-душной. Из раскрытого у соседей по площадке окна снова донёсся скрип кровати и шёпот со всхлипываниями. Раздражённо затушив сигарету, она зашла к себе, плотно прикрыв балконную дверь.
