– Ничего, малыш, всё нормально. Со мною такого, увы, а может и к счастью, не случится, – устало заверил он её.
Не прошло месяца после этого разговора, как лежал он в гробу, то ли похожий, то ли не похожий на самого себя. Ей трудно было понять, застившие слёзы размывали его и без того меняющийся облик. Оказалось, что на своём разбитом, видавшем виды, горбатом «запорожце» переезжал он через небольшой мост над засыхавшей, скорее смахивавшей на ручеёк, речушкой и в результате, как было написано в заключении судебно-медицинской экспертизы, острой сердечной недостаточности, потерял управление, и когда машина падала с моста, руль врезался в него до самого позвоночника.
Она сожалела о двух вещах – для себя, что не забеременела от него; для него, что не умер он от сердечного приступа на ней, как Рафаэль.
Много лет после него прожила она, и влюблялась, и с разными мужчинами спала, и замуж выходила, и разводилась… всё было н е т о! Не было е г о, а все остальные, вместе взятые, даже и заменителем, пусть и слабым, быть не смогли.
После тридцати начала быстро стареть – морщинки залегли, кожа стала суховатой, лишь любовники, если их можно было так называть, были всё моложе и моложе.
Как-то случился ей парнишка, лет на двенадцать младше. Сошлась она с ним в первую же ночь, тогда ещё о СПИДе не слыхивали, и спонтанность любовных порывов особо не гасилась. Он понравился ей страстностью и нервностью, и какой-то хрупкой подвижностью. А фетишизм его одновременно смущал и трогал её. Особенно после того, как однажды застала его рыдающим в её ночную рубашку. Поначалу её забавляли и стереотипы его полового поведения: он умолял её надевать прозрачное чёрное бельё и чёрные чулки, именно так он мог обладать ею.
Позже это не представлялось ей ни трогательным, ни забавным, только раздражало. Несколько раз пыталась она порвать с ним, но так и не смогла из-за устраиваемых им истерик. Она уставала, сдавалась, и продолжалась эта нелепая связь. Удивительным представлялась ей и перемена ролей: она была ведущей в их паре, он ведомым, а феминность его поведения прибавляла мужественности ей. Опустошённая и неврастеничная невольным общением с ним, она хоть и размышляла о навязанности ей этих отношений, но жалела его той жалостью бабьей, из-за которой и бросить-то его решительно не могла.
И словно в компенсацию за её терпение и жалость, она понесла. Обрадовалась она, как бы больше не за себя, а за него. Ведь ему в его жизненной нестойкости будет дан ребёнок, как то́, что поддержит, оживит, даст силы. О себе она как-то не задумывалась, впрочем, как и о ребёнке.
Всё что происходило в роддоме, было неправдоподобно, будто и не с ней это происходило. Одуревши от слабительных и стимулирующих, не вызывавших никакой родовой деятельности, она покорилась тому, что ей прокололи плодный пузырь, по ногам покатилась липкая жидкость. К столу, на котором покоилась она со своим животом, подвезли капельницу, струйно перетекавшую в вену. Если бы не это странное онемение чувств, отстранение от происходящего, она, может быть, и ощущала бы полностью схватки, следовавшие почти непрерывно, она же только наблюдала, как на соседнем столе у совсем молоденькой роженицы выдавливали плод. Рассматривала она и будущих акушеров, обступивших её, ведь она была «старой» первородящей.
Когда пошли потуги и начало перехватывать дыхание, какое-то стыдливое чувство вернуло её к собственной «реальности». И тут произошло, хоть и ожидаемое, но от этого не менее постижимое.
Тело так и не почувствовало вначале, как в стремительности ч т о-т о покинуло его.
Акушерка приподняла на руках э т о, поднесла к ней.
– Девочка! – услыхала она.
Она смотрела без волнения или трепета, потом перевела взгляд на словно сросшуюся с ней капельницу.
– Можно уже отключить?
– Нет, – ответила акушерка, ребёнка на руках у неё уже не было, – сейчас будет второй период родов.
– Знаю, – вяло согласилась она, равнодушно вслушиваясь в звонкий шлепок, которым сопровождался выход детского места – плаценты.
Скорее всего, её «нездешнесть», «неприсутствие» объяснялись началом тяжелейшего гриппа, который захватил её сразу, как только привезли её в палату, другую, не рожениц, а уже – родильниц. Это позже пыталась она анализировать своё состояние в роддоме.
А тогда: тусклый свет в палате, скачущая температура, маска, в которой впору задохнуться, орущие новорожденные, хлюпающая кровь (плохо сокращается матка), отсутствие в груди молока, а чуть позже его застой, начинающийся мастит… она потеряла отсчёт времени, хотя по часам, с шести утра до двенадцати ночи приносили конверты с детьми, те открывали свои беззубые рты и требовательно кричали.
