– Ты действительно прекрасна малышка! – и горячий язык его забился в тесноте ушной раковины.
Он привёл её в свои смежные комнатки, где она с замирающим сердцем приготовилась отдаться ему.
Обнажённые стояли они под душем, молчаливо и торжественно, будто готовились к некоему священному действу.
Полуобсохшей лежала она на пахнувшей лавандой простыне, струнно натянутая, ожидающая его проникновения. Но он, хоть и с напряжённым членом, как бы и не торопился; он ласкал её – руками, губами, языком, вызывал вздохи, вырывал стоны, исторгал крики… Казалось, уж и не было места на ней, которого не коснулся бы он, не поцеловал, слегка бы не куснул, биеньем языка под её языком он взрывал фонтанчики слюны и пил её брызжущую, прозрачно-светлую. Оргазмы шли почти непрерывно волнообразно. Они пьянили её, а он слизывал эту вязкую любовную влагу прямо из лона её и возвращал ей губами в поцелуе, и обмазывал ею себя, свою крайнюю плоть, которой касался и сосков и ануса, водил меж двух полушарий груди, но… так и не побывал в ней!
– Послушай, но почему т а к? – она была счастлива, и лишь немного растеряна необычным, как она считала, для мужчины поведением.
– Хочу, чтобы ты полностью насладилась, понимаешь?
– Нет, – она была обескуражена.
– Мне хочется, чтобы ты получала удовольствие каждой клеточкой, каждым, пусть даже укромным участком тела. Тело женщины ведь само по себе – эрогенная зона. Так почему же ты не можешь получать кайф из каждой-каждой частички себя.
– Но ты, ты же остался… – она чуть замялась, но он весело встряхнул её, и она докончила, – неудовлетворённым. Ты, ты… не кончил!
– Кто ж это тебе, дурашке внушил, что у мужчины каждый раз должна сперма изливаться? Ты ведь об этом, насколько я понимаю, говоришь? Это для женщины оргазмы обязательны. Если же тебе хорошо, то и мне тоже. Даже, если бы я был импотентом, я бы тебя всё равно бы удовлетворил. Ведь потенция не в органе, – он взял в руку свой спокойный член, в ладонь вобрал и яички в волосатой мошонке и слегка потряс, – и не в языке, губах, руках или в гормонах, она в чём-то нематериальном, незримом, непонятном нам, может быть в той силе, что влечёт мужчину к женщине, в том, что пробивает искру между ними, кто знает… А всё это только инструменты этой силы.
И хоть был он всего на десять лет старше, она всегда казалась себе рядом с ним и вправду малышкой, только-только начинавшей что-то узнавать.
Каждый раз «занятия любовью» не были похожи на предыдущие, подчас она по нескольку часов не могла отойти от них, бешено колотилось сердце, а мелкая дрожь, казалось бы, навсегда поселялась в теле. Только молчаливое омовение п е р е д было по-прежнему торжественным. Правда, один-единственный раз была нарушена эта безмолвная ритуальность.
– Малышка! Я тебе сейчас кое-что покажу, но, пожалуйста, не пользуйся этим, обещаешь?
– Да, – удивлённо ответила она.
Он заставил прилечь её к нему на руку, а другой, вернее двумя пальцами углубился в её лоно.
Она закричала, оскорблённая, она не была готова к оргазму, яростному, невесть откуда взявшемуся, с мощнейшим выбросом того, что он называл её женской сущностью.
Когда он выбрался из ванной, она уже была одета.
– Но почему? – он тронул её за плечо.
Она всхлипнула.
– Отчего, отчего ты мне ничего не сказал заранее, – плакала она, – я же не машина, нажал кнопку и получил ожидаемую реакцию.
– Я не хотел тебя обидеть, честно!
– Но ты же знал, что это что-то… механическое!
– Прости! Мне хотелось, чтобы ты как можно больше знала о себе. И обо мне тоже, – добавил он после некоторой заминки.
И от стыдливости, глупой и ненужной, он помог ей избавиться. Долго не могла она привыкнуть к ласкам ануса. Казались они ей чуть ли не кощунственными, что ли.
– Ты не любишь органику, дорогая, а значит жизнь, «живую жизнь», – часто говаривал он, – про дождевых червей, гадов ползучих, про насекомых я уж не говорю. А они ведь прекрасны, эти Божьи твари! Такие же кстати творения, как и мы с тобою. А я люблю и их и твою попку, и те отверстия, что у тебя в глубине. Ты только подумай, как разумно, что для пищи придуманы два отверстия – на вход и на выход. Это гениально!
– Для какой же пищи, – возмущалась она, – на выходе же кал, дерьмо…
– Всё равно пища, но в иной форме, переварившаяся или с остатками непереваренной. Шут с этим со всем, но поверь, эти твои дырочки так же любимы мною, как глаза твои или губы.
– Ой, не надо, щекотно, – смеялась она, уклоняясь от «запретных» ласк. – Чего ты хочешь? – изнеможённо вопрошала.
– Невозможного, наверное, – эти его слова заставили её вздрогнуть. – Тождественности «ты» и «я», а может, взаимного перехода или вечного акта. Точно не знаю чего. Единственное что знаю, и что меня добивает, это то, что секс пределен, экстаз, хотя бы и длительный невозможен, отлёт, чтобы освободиться – немыслим. Знаешь, был такой художник – Рафаэль Санти, так вот он умер, занимаясь любовью, и вероятно в последнее мгновенье почувствовал, что «отлетает».
– Что ты? Что? – забеспокоилась она.
