Обезболивающие существовали всегда, но со второй половины двадцатого века анальгетики стали доступны массам, и тем самым несколько успокоили «человека болеющего».
А самая распространённая нынче в человечестве болезнь – канцерофобия. Да, собственно всё население земли больно ею, потому что боятся боли, заглушить которую пока что нельзя ничем!
Призрак боли, какой-либо намёк на возможность её, сопровождает человека всю его сознательную жизнь.
В клинике сделали мне всевозможные анализы и… ничего не обнаружили, я была – «практически здорова»?!
Курировал отделение профессор, объяснивший мне что, отчего, зачем, почему…
– Гирсутизм (это медицинский термин обозначающий оволосение) ваш, – говорил профессор, не спеша и как будто чего-то стесняясь, – это не следствие какой-то болезни или некая патология. Это, так сказать – «конституциональный», как бы именно вам присущий гирсутизм. Это часто встречается, – тут он застенчиво хмыкнул, – у женщин из древних народов происходящих – у армянок или евреек. Это, так сказать, «древнее наследство», вероятно. В науке имеется несколько гипотез, но, увы, пока ничего достоверного.
Понурая шла я от него, вот так, даром были все старания и страдания, пневмография, сдачи крови, разнообразнейшие исследования… Мало того, что, будучи еврейкой, мне ещё со школьных лет приходилось обороняться, защищаться, скрываться, так ещё и это немыслимое, словно «родовое проклятие» тяготело надо мной.
И, снова, десятилетиями, болющая эпиляция, высветление перекисью…
В конце концов, после многолетних эпиляций исчезли жуткие бакенбарды, но не было радости от этой победы у немолодой уже, одинокой, никого не интересующей женщины.
Так мы и жили, старел не только отец, но и я. Часто вспоминала я слова О.Э. Мандельштама, сказанные жене. Её «Воспоминания» ходили в самиздате: «Кто тебе сказал, что ты должна быть счастлива?»
Да, но не в такой же степени несчастья, не так же должна быть н е с ч а с т л и в а?! Жизнь явно не задавалась. Видно оттого всё же, что целью моего рождения был не сам ребёнок, а избавление от болезни. Безблагодатные, вместо Чуда мои родители получили болезненное дитя.
Да и моё зачатие, предполагаю я, произошло не от радостного любовного соития, а явилось итогом привычно-механического семейного полового акта, к которому и прибегли-то как к лучшему расслабляющему, как к средству от бессонницы!
70-е и начало 80-х годов прошли для меня под знаком «кагэбэ-фобии» – этой типичной душевной болезни всей русской интеллигенции. Страх перед КГБ стал тотальным, и это одновременно было и патологией, и, увы, жизненной нормой.
Следствием этого «психического» заболевания явилась, нейрогенного происхождения, язва двенадцатиперстной кишки.
А в «перестроечном» раже пришлось мне вспомнить многострадального Иова с его проказой. Ведь кожные болезни страшны не только сами по себе, но и тем, что болезни эти о т д е л я ю т человека от других людей. Со мною тоже это случилось.
Сначала эти пятна, красные, словно под кожей лопнули мелкие кровеносные сосуды, появились на невидимых чужому глазу местах, на туловище, и потому никак не обеспокоили меня, к тому ж были они безболезненны.
Но к лету, когда пришлось носить открытую одежду, пятна эти усеяли руки и ноги. Окружающие начали коситься…
Диагнозы ставились самые различные: то капилляротоксикоз, то гемморагический васкулит, то…
Пришлось побывать и на консультации у гематолога-онколога, который посылал на консервативное лечение в стационар, говоря, что это к о ж н а я форма гемморагического васкулита.
Но даже в справочнике по классификации болезней эдакой – «кожной» формы не было, не значилась такая?!
Как и все вокруг я с ужасом думала о лечении гормонами, потому что только и разговоров было, что о гормональной зависимости да ужасных последствиях их применения.
Но делать было нечего, частнопрактикующий терапевт прописал мне минимальную дозу дексаметазона (гормонального средства финского производства). Я подозревала, что и он плохо понимает в моей болезни, и оттого решил лечить лекарством ото всех болезней. К этому времени не только антибиотики, но и гормоны считались таким средством – панацеей!
И было как-то неудивительно, когда через неделю в с ё прошло! Кожа по всему телу снова была чистой, а «кровавые» пятна чудились какими-то «небывшими», «причудившимися»…
После этой «странной» болезни у меня времени болеть не было. Потому что папина глубокая старость стала невольной причиной его болезней. И мне то и дело приходилось его спасать – вытаскивать из самых, часто безнадёжных, состояний.
Хроникой старости были бесконечные воспаления лёгких, вызванные застойными явлениями в них; переломы костей со смещениями и без смещения; сердечные болезни – разнообразные аритмии, сердечно-сосудистая недостаточность, сопровождаемая отёчностью, стенокардия, слава Богу, не доходило до острой формы ишемической болезни – инфаркта миокарда; разного рода и вида недомогания и недуги…
И всё бы как-то было переживаемо, п е р е н о с и м о, если бы не случившаяся в 95-м году в Харькове экологическая катастрофа!
