Стучать к нему нужно было условным стуком, часто менявшимся, чтоб враги не узнали да фининспектору не донесли. Запускали в коридор его жена или сын-школьник, провожали в комнату с вечно включённой люстрой и лампой на высокой треноге. Окна были зашторены, к тому же они и жили на первом этаже. Посреди комнаты стояло стоматологическое (опускающееся-поднимающее) кресло, рядом с ним старючая, но исправная бормашина, на высоком столике набор инструментов и материалов.
Евгений Альбертович явно не любил мой рот и не нравилось ему в нём копаться, но пересиливая себя (мои тётки были его добрыми знакомыми, а, кроме того, я же небесплатно лечилась у него), он и осматривал его, и лечил и пломбировал, и удалял (первые в моей жизни) крошащиеся зубы. Он не знал, отчего они начали крошиться, предполагал, что чего-то не хватает в моей зубной ткани, это б и дураку ясно было.
Когда я сидела в его кресле, под пыточным звуком работающей бормашины с её вбуравливанием вовнутрь и без того больного и болящего зуба, мне чудилось, что абстрактные рисунки на его шторах превращаются в злобно хохочущие и издевающиеся надо мною бесовские рожи и морды. И, хоть иногда я закрывала глаза, «они» тотчас «переселялись» на внутреннюю поверхность век.
Тёткам Евгений Альбертович жаловался на то, что у меня «ужаснейшее состояние ротовой полости» и что «такой кошмар как мои зубы мог присниться ему только в страшном сне»… Тётки, недолюбливавшие маму, винили её и за то, что с таким тяжеленным диабетом взялась рожать, вот, дескать, и зубы у меня такие, что от больной матери родилась! В чём-то я с ними соглашалась, но что теперь-то делать было?!
Подчас Евгений Альбертович пломбировал мне и по восемь зубов кряду (ничего, что они вываливались через месяц-другой). Он был первым, и к счастью, пока, единственным стоматологом, резавшим мне десну, вообще он был «первопроходцем» в санации моего рта. Много я натерпелась от него, да и от последующих стоматологов тоже…
Уже несколько десятков лет прошло, как безвременно скончался Евгений Альбертович, нестарым ещё мужчиной, а я в свои пятьдесят с чем-то лет всё продолжаю вспоминать, как он мне испортил все, и без того нехорошие зубы. Может быть, он не умел лечить, и мне, как всегда, не повезло?! Не знаю…
Безуспешность моей косметической терапии, неудача лечения эпиляцией, подтолкнула меня к эндокринологическому обследованию.
В эндокринологической клинике я была потрясена количеством волосатых женщин. Одни лежали на обследовании, других готовили к операции, третьи уже были прооперированы. Преобладали женщины Востока – еврейки, армянки, грузинки… Оказалось, что большинство этих женщин болели синдромом Штейна-Левенталя или поликистозом яичников, приводивших их к бесплодию, оволосению, ожирению… Или у них наблюдалась патология надпочечников или иные эндокринологические синдромы…
Мне должны были сделать пневмографию яичников и надпочечников. По-народному, в отделении, это называлось – «надуванием». В брюшную полость вводили воздух для последующего рентгена.
Все женщины переносили это обследование тяжело и переживали как трагедию! День «надувания» для каждой из них был траурным днём, говорили, что боль эта невыносимая! И, в самом деле, после процедуры все лежали, плакали, стонали, хотя необходимо было двигаться, чтобы побыстрее выходил из организма воздух.
Настал и мой день. Я спокойно перенесла всю процедуру, недоумевая, отчего ж это все так страдали и мучались, и говорили, что это просто н е п е р е н о с и м о!!!
И, только возвращаясь после рентгена, я почувствовала, всё п о ч у в с т в о в а л а… Это было удивительное по своей болезненности, ощущение того, что тебя всю распирает, того, что с минуты на минуту ты лопнешь, и как-то внутренне я и желала побыстрее лопнуть! Потому как переносить эту п е р е п о л н е н н о с т ь не представлялось и на секунду возможным! Мне стало казаться, что и глаза мои выталкивались с привычного для них в глазницах места. Ещё секунда и я умру, чудилось мне. И мой рот открылся, чтоб испустить стон, но каким-то неимоверным усилием я сжала его. И, неожиданно для себя я… запела! Сначала какую-то мелодию без слов, а после неё все, какие знала, песни советских композиторов, иногда по куплету или припеву из них. Пела я и ходила из конца в конец больничного коридора, ходила и пела… Не помню, сколько километров выходила, песни повторялись, переходили одна в другую, но перестала я петь, только войдя ночью в палату и без сил свалившись в постель.
С зубной болью знакомы практически все, кто больше, кто меньше, немногие, как я, с нею на «короткой ноге“.
Боль от «надувания» другая, очень сильная, но другая.
И всё же есть «иерархия боли»: например, если у вас болит язва желудка или двенадцатиперстной кишки, то это совсем даже н и ч е г о перед болью поджелудочной железы при панкреатите…
Человеку свойственно пасовать перед болью, потому что она разрушает всё его «человеческое», оставляя «оголённым» инстинктивным существом.
