– Да, извини. Я тебя шпынял знатно, но, черт, я и подумать не мог, что ты – моя сестричка! Когда давеча в маске увидел, то что-то шевельнулось, но я решил – просто глаза похожи, и все. Я ведь твое лицо тогда так и не видал. Но чтобы дочь академика вдруг была медсестрой в полевом госпитале – нет, такое мне казалось абсолютно нереальным.
– Так уж вышло. Сначала я ушла из школы в медучилище и каким-то непонятным образом закончила его с красным дипломом. Пришлось идти в институт. Папа сказал, нельзя, чтобы такая голова даром пропадала. Что ж, я пошла, до четвертого курса нормально проучилась, а потом началась какая-то фигня. Нашлись неравнодушные люди типа вас, очень озабоченные идеями социального неравенства. То ли мой папа кому-то диссертацию не засчитал, то ли еще что, но на меня прямо навалились, сначала по комсомольской линии, что я живу под крылышком сиятельного отца и ни черта не делаю, потом преподы подтянулись к этому движению. Как вы, короче.
– Наташ, но я плохого тебе не делал, клянусь. Только обзывался.
– Ну и они тоже. Только обзывались. Главное, знаете, что обидно?
– Что?
– Что они сначала полегоньку так прощупали почву. Запустили пробный шар, комсорга курса, несусветного идиота, чтобы он выступил на собрании. И затаились. Ждут. Если бы я папе пожаловалась, он бы так нахлобучил всю эту шушеру, что они в мою сторону смотреть бы боялись, а я решила справляться сама. Начала оправдываться, дура. Ну они и обнаглели. Мне что-то так противно стало, что я взяла академку и устроилась в госпиталь медсестрой. А тут как раз пришла разнарядка в Афган, вот я и оказалась рядом с вами…
– Сколько ты была?
– Три месяца.
Альберт Владимирович кивнул.
– Я все время о тебе думал. Ругал себя, почему имя не спросил, все лежал и строил планы, как тебя найти. А потом понял, что не нужно.
Сердце тяжело бухнуло и замерло. Почему не нужно? Но Глущенко больше ничего не сказал, только нащупал в темноте Наташину руку и крепко пожал.
…Тогда после долгого затишья доставили сразу большую партию раненых – обстреляли грузовик. Глущенко оказался одним из самых тяжелых, и когда поняли, что он врач, хирурги решили взять его в первую очередь, но он категорически отказался, потому что ранен в живот, и тяжело, а в первую очередь надо спасать тех бойцов, у которых есть реальный шанс на выздоровление. Если его возьмут, то займут операционную надолго, и остальные могут погибнуть. «Пироговские ряды», – повторял он. Наташа хлопотала возле раненых, но все время подбегала к лежащему на кушетке лейтенанту, смачивала ему губы и подбадривала, как могла. Бегала на разведку в операционную и говорила, что доктора работают очень быстро, и совсем скоро он попадет на операционный стол, и все будет хорошо. В ожидании операции хирург назначил лейтенанту промедол, Наташа хотела сделать инъекцию, но Альберт отказался. Сказал, что хочет до конца ясно чувствовать жизнь. Наверное, более опытная медсестра вела бы себя иначе, спокойно и величаво, а Наташа все бегала, суетилась, проверяла повязку на ране, хотя прекрасно знала, что все беды внутри брюшной полости и повязка ничего не значит, измеряла давление и пульс и от нетерпения вонзала в ладони свои под корень остриженные ногти. Наконец лейтенанту это надоело, он взял ее за руку и сказал: «Мне не страшно, и ты не бойся. Просто посиди рядом». Она послушно села и улыбнулась. Смочила ему губы, но долго не выдержала, вскочила и, подозвав санитара из числа срочников, переложила Альберта Владимировича на носилки и сняла с него обмундирование, чтобы не тратить ни секунды лишней, когда операционная освободится. Все время, пока хирурги работали, Наташа тряслась от страха. Именно тогда она выкурила свою первую сигарету, стрельнув у того же санитара. Иначе сердце бы разорвалось от волнения. Лейтенант остался жив, и первым же транспортом его отправили в центральный госпиталь. Наташа хотела с ним повидаться, но Глущенко еще не отошел от наркоза и для транспортировки был напичкан разными обезболивающими, поэтому не узнал ее, а тормошить больного Наташа не стала.
Потом она никогда не забывала лейтенанта и его слов: «Мне не страшно, и ты не бойся». Хотела его разыскать, но мешала тупая женская гордость и страх. С какой стати будет человек влюбляться в девушку, которую знал полтора часа, все это время пребывая на грани жизни и смерти? Наверное, ему было о чем подумать о другом, кроме как к девушке подкатить. Наташа не сомневалась, что Альберт Владимирович ее запомнил и благодарен, что она была рядом в трудную минуту, но на этом все. Вряд ли он обрадуется, если она вдруг кинется ему на грудь. Поэтому Наташа не предпринимала никаких шагов, втайне мечтая о том, как было бы прекрасно, если бы Глущенко сам ее нашел. Но мечты оставались мечтами до того момента, как она поступила в аспирантуру.
Альберт Владимирович мало того, что не узнал, так еще и возненавидел.
А теперь узнал, но «этого не нужно». И все же он не выпускает ее руки из своей.
– Вам правда не было страшно? – шепотом спросила Наташа.
Он покачал головой:
