Она внимательно посмотрела на Бабкина. Тот сидел ни жив ни мертв, застыл, как человек, наступивший на мину и понимающий, что любое неосторожное движение все погубит. Ирина перевела взгляд на Полохова. Ну, защитник, выполняй свой долг, заявляй ходатайство, действуй, чтобы товарищ Онищенко не остался просто именем на бумаге! Но Полохов молчал. Ирина принялась вертеть в пальцах ручку – она всегда так делала, когда сильно волновалась. Можно отпустить свидетельницу восвояси, и имя вороватого жениха потеряется в стенограмме. Никто ничего не узнает. Отправить дело на доследование, и пусть ребята обставляются как хотят…
Это можно. Это не страшно и не подло, в конце концов, судья не обязана знать, кто таков Евгений Михайлович. Совсем не обязательно тыкать палкой в осиное гнездо.
Надежда Георгиевна неслась вслед за русичкой, удивляясь, как эта полная дама ухитряется развивать такую крейсерскую скорость.
Но ситуация действительно оказалась чрезвычайная. Узнав от Ларисы Ильиничны, что Катя Сырцова пришла утром в школу совершенно убитая, а на переменке спросила русичку, как можно попасть в детский дом или интернат, потому что домой она ни при каких обстоятельствах не вернется, а жить на улице боится, Надежда Георгиевна с большим трудом выдержала заседание. Слава богу, другие назначенные свидетели не явились, и судья отпустила их пораньше.
Надежда Георгиевна так переживала за Катю, что не вникала в происходящее в зале суда, все мысли были о том, как навести порядок в голове бедного ребенка.
Лариса Ильинична поступила неожиданно мудро, не стала читать Кате нотаций, а просто отвела ее к себе домой, напоила чаем и уложила отдыхать, а сама рванула в суд за начальницей, потому что неизвестно, как пойдет дальше. Вдруг действительно придется девочку куда-то определять, и лучше, чтобы директриса сразу подключилась.
Кажется, Лариса боялась, что Катя улизнет, потому что очень спешила, но, войдя в дом, они нашли девочку забившейся в уголок дивана. Катя сидела, притянув к себе тощие острые коленки, будто стремилась занимать как можно меньше пространства, и затравленно глядела на своих педагогов.
Надежда Георгиевна подумала, что после нечаянной пробежки вид у них, наверное, такой, будто они пришли Катю растерзать. Она молча села рядом и обняла девочку.
«Одного ребенка я погубила, – горько подумалось ей, – надо спасти хотя бы этого».
Лариса Ильинична аккуратно повесила на плечики пальто, сброшенное Надеждой Георгиевной, и удалилась в кухню.
Надежда Георгиевна погладила всхлипывающую Катю по спине, свободной рукой накрыла ей ноги своим любимым павлово-посадским платком и огляделась. Русичка жила в коммунальной квартире, но комната у нее была большая, в два окна, с высокими потолками и лепниной, ставшей рельефнее и четче от осевшей на ней пыли. Уютно, чистенько, и вся обстановка какая-то слишком интеллигентная, что ли, для простоватой Ларисы Ильиничны. Никакого хрусталя, ковров и прочего «богатства», наоборот, по аскетичности обстановки это жилье могло бы принадлежать настоящему ученому. Одна стена полностью заставлена книгами. Особого дефицита нет, но много специальной литературы, и корешки не выглядят новыми, и стоят не по размеру, похоже, хозяйка активно пользуется своими книгами. Из-под дивана выглядывает краешек диска «Грация», на котором надо заниматься, чтобы иметь тонкую талию. У Надежды Георгиевны тоже есть такой, правда, она покрутилась на нем пару дней и забросила.
Лариса принесла закипевший чайник, накрыла журнальный столик красивой кружевной салфеткой, достала чашки с кобальтовой сеткой, о каких давно мечтала Надежда Георгиевна, и заварила такой ароматный чай, что слюнки потекли.
Надежда Георгиевна вспомнила, что с утра ничего не ела, и потянулась к вазочке с конфетами, настоящему «Невскому факелу». Скорее всего, родительское искупление детской нерадивости.
– Катюша, съешь конфетку, и тебе полегче станет. Сладкое для мозга полезно.
Лариса Ильинична фыркнула:
– Нет, Катя, лучше не ешь. Поверь, не в мозгах твоя сила.
Девочка подняла зареванное личико с колен Надежды Георгиевны и робко улыбнулась.
– Вот умница. Садись, успокаивайся и расскажи нам, что случилось.
– Меня из дому выгнали.
– Это мы видим. Расскажи нам все с самого начала.
– Не потому что мы такие любопытные, просто нам надо знать, чтобы помочь, иначе мы можем сделать только хуже.
– Вот именно. – Лариса Ильинична подвинула Кате тарелку с бутербродами. – Надеждочка Георгиевна верно говорит. Допустим, мы сделаем, как ты хочешь. Найдем тебе интернат, да в конце концов, я могу тебя оставить здесь. Так я что хочу сказать, жить одной, знаешь ли, не сахар, и я буду очень рада обзавестись такой красивой дочкой.
– Правда? – встрепенулась Катя.
– Правда, но не раньше, чем я точно пойму, что другого выхода нет. У тебя есть свой дом, своя семья, и нужна очень веская причина, чтобы все бросить и идти в приживалки.
– Обещаю, что мы тебя не станем ругать, что бы ты ни сказала. Ни единого дурного слова не скажем, будем только думать, как тебе помочь, и все! Клянусь! Слово директора!
