Девочка выпрямилась, отерла слезы, совсем по-детски высморкалась в поданную Ларисой салфетку и начала говорить.
Надежда Георгиевна очень боялась, что Катя признается в половых отношениях или, того хуже, в беременности, и когда выяснилось, что этого нет, на сердце отлегло, но ненадолго. История выходила некрасивая и гораздо более подлая, чем Надежда Георгиевна могла себе представить.
Василий Иванович Грайворонский оказался среди многих мужчин, пленившихся Катиной расцветшей красотой. Он ничего дурного себе не позволял, но заглядывался на девушку, улыбался, в общем, было заметно, что Сырцова ему нравится. К сожалению, это поняла не только Катя. Одноклассники начали посмеиваться, а ей было неприятно. Кате нравился Сережа Козельский, и она боялась, что он не станет за ней ухаживать, если подумает, будто у нее с математиком что-то есть, а главное, юную девушку пугал интерес взрослого мужчины, хоть и выраженный крайне невинно.
Чтобы поставить точки над «i», Катя, когда на переменке принялись строить особенно смелые предположения относительно их с Василием Ивановичем романа, громогласно заявила, что математик глубоко ей отвратителен и с ним она не пойдет даже в голодный год за самосвал блинов.
С целью закрепить успех Сырцова выступила еще и на школьной дискотеке. Василий Иванович пригласил ее на «медляк», Катя оглядела зал и, убедившись, что Сережа Козельский стоит неподалеку и может ее слышать, отказала своему педагогу в танце, присовокупив, что ему пора посещать вечера «Для тех, кому за тридцать».
Сережа стоял хоть и недалеко, но не совсем рядом, поэтому Катя говорила громко.
Грайворонский засмеялся, наклонился к ней, шепнул, что на вечер кому за тридцать возьмет два самосвала блинов, и отошел.
Когда на следующий день математик сказал ей остаться после уроков, Катя приготовилась слушать нотацию, но Василий Иванович говорил с нею невероятно доброжелательно.
Он сказал, что действительно выделял Катю среди других детей, потому что она кажется ему чудесной возвышенной девушкой, с тонкой душой и развитыми духовными устремлениями. Он сразу понял, что она не такая, как все, и понимает, как трудно ей живется среди примитивных людей с их скудными приземленными интересами, и хотел немножко подбодрить девушку, дать понять, что она не одинока, и очень жаль, что она поняла его превратно.
Катя не чувствовала себя одинокой, но возвышенной девушкой ей очень понравилось быть. С этого дня у нее с математиком начался роман – не роман, дружба – не дружба, а именно что чудесные возвышенные отношения. Василий Иванович говорил, что прекрасно видит, что «самосвал блинов» – это просто маскировка, защитный панцирь, чтобы выглядеть как все, а под ним скрывается настоящая Катя, умная, тонкая и ранимая.
Он даже сказал, что у нее математический склад ума, и Катя, неспособная сложить в уме два двузначных числа, подумала – а может, оно и в самом деле так, и стала ходить на дополнительные занятия.
Там присутствовал Сережа Козельский, но теперь главным было не это. Теперь важно было видеть восхищение в глазах Грайворонского и слышать от него, что она – особенная.
Василий Иванович редко оставался с нею наедине, но иногда все же удавалось поговорить с ним без посторонних – задержаться в классе на перемене или немножко пройтись вместе до автобусной остановки. Катя отлично чертила и умела писать ровными печатными буквами без трафарета, поэтому учителя иногда привлекали ее для изготовления наглядных пособий, не стал исключением и Василий Иванович. Оставаясь вдвоем, они сначала говорили об искусстве, Грайворонский пытался открыть Кате мир настоящей литературы, но не слишком в этом преуспел. Катя, с неимоверным трудом осилившая «Преступление и наказание», так и не смогла продраться сквозь первые страницы «Бесов», произведения, по словам Грайворонского, совершенно необходимого в культурном багаже интеллигентного человека, но постеснялась в этом признаться. «Три товарища» Ремарка ей, правда, очень понравились, но она так плакала в конце, когда Пат умерла, что боялась приступать к другим книгам этого автора. Кате нравилась «Динка», «Васек Трубачев» и другие детские книги, а приходилось притворяться, что она в восторге от серьезной и тяжелой литературы. Иначе перестанешь быть особенной и превратишься в примитивную.
То же и с изобразительным искусством. Больше всего Кате нравился Левитан, и вообще репродукции, напечатанные на задних страницах учебника по русскому языку, вполне удовлетворяли ее эстетические потребности, но приходилось закатывать глаза при имени Пикассо и Дали и еще каких-то мужиков, о которых Катя ничего не знала и не хотела знать.
