«Да провались ты», – подумала она в сердцах. К счастью, шнур телефона дотягивался до окна, так что Надежда Георгиевна смогла, не прекращая разговора, открыть форточку и закурить. Пусть Шевелев знает, что Мостовой не виноват, в конце концов, Дима через неделю отбывает в Антарктиду, и никто не станет его искать, даже если он маньяк. Ну а если Шевелев просто хочет отомстить Кириллу за смерть младшего сына, то тут извините… Самосуд собственными руками – уже позорное явление, а самосуд руками суда – вообще абсурд и запредельщина.
– Прекрасно понимаю ваши чувства, – мягко продолжал Павел Дмитриевич, – они совершенно естественны, больше того, я бы насторожился, если бы вы не испытывали колебаний, прежде чем осудить человека. Сейчас не тридцать седьмой год, слава богу, мы давно покончили со всеми этими перегибами. Судить необходимо взвешенно и справедливо, вы со мной согласны, Наденька?
– Конечно.
– Но справедливо – значит и не поддаваться жалости. – Шевелев театрально вздохнул на другом конце трубки. – Вы женщина, естественно, в вас развито это чувство, и оно заставляет вас воспринимать факты искаженно, игнорируя доказательства вины и раздувая факты, говорящие в пользу невиновности.
Она ничего не ответила, только глубоко затянулась.
– Я прекрасно понимаю, как трудно приговорить человека к смерти. Это морально очень тяжело, почти невыносимо, но это ваш гражданский долг, Наденька, не нужно забывать об этом. Люди выбрали вас, облекли доверием, посчитали достойной – это многое значит. Настоящий коммунист не имеет права уклоняться от ответственности, возложенной на него народом.
Соблазн послать Шевелева на три буквы оказался так велик, что Надежда Георгиевна стиснула в зубах сигарету. Молчание собеседницы нисколько не обескуражило Павла Дмитриевича, и он продолжал:
– Когда вы чувствуете, что жалость мешает вам мыслить здраво, подумайте вот о чем: большой коллектив трудился над тем, чтобы изобличить убийцу. Люди работали не за страх, а на совесть, не считались со временем, рисковали жизнью – и все это ради того, чтобы не только найти и задержать преступника, но и доказать его вину. Дело вел опытный следователь, сотрудник городской прокуратуры оказывал ему методическую помощь, работала бригада оперативников… Только когда эти люди единодушно решили, что Мостовой виновен, они передали дело в суд. Позволю себе заметить, что все они – не директора школ, а опытные специалисты следствия и розыска.
– Я понимаю, Павел Дмитриевич.
– Подумайте, Наденька, что произойдет, если вы настоите на оправдательном приговоре? Вы не только выпустите на свободу опасного преступника, но и дискредитируете работу прокуратуры и уголовного розыска, – Шевелев вдруг засмеялся, – до того момента, пока Мостового не поймают снова. А когда поймают, то опозорен будет уже институт суда. Такая вот диалектика.
Ирина не любила откладывать на потом, так что сегодня, в свободный от заседаний день, ей оказалось нечем заняться. Она выпила кофе, немножко посплетничала с секретарем и, живописно разложив на столе бумаги, раскрыла на коленках томик «Проклятых королей» и углубилась в чтение. Дворцовые интриги и борьба за власть так увлекли Ирину, что она с трудом вынырнула в реальность, когда секретарь сказала, что председатель требует ее к себе.
Ирина усмехнулась. После того как она выдвинула Валерию ультиматум, Ирина избегала оставаться с ним наедине. Не очень приятно было понимать, что она не знает, чего больше боится: что он согласится или что откажется. Вдруг возникло странное и мучительное сочувствие его жене. Откуда бы? Она всегда презирала и ненавидела эту квашню, занимающую место, которое принадлежит Ирине по праву победительницы. Двадцать лет пожила, хватит, дай другим пожить. Сама виновата, разжирела, обабилась, отупела, отработанный материал, ступай в утиль!
Слушая сладкие сказки любовника о том, как они поженятся и как это будет прекрасно, Ирина не вспоминала о его супруге, та была не человек, а просто препятствие, которое надо устранить.
Когда-то Ирина тоже стала препятствием к соединению любящих сердец, и ничего. Отошла в сторону и выжила, не рассыпалась на куски.
Так думала Ирина до сегодняшнего дня, а сейчас испугалась, сообразив, что Валерий может и согласиться на ультиматум.
Она пригладила волосы, проверила помаду на губах и отправилась к начальнику, гадая, что ее там ждет.
А там ждал Бабкин с надутым видом, который всегда принимал, вступая в борьбу за справедливость.
Валерий сидел, благостно сложив перед собой руки.
– Ирина Андреевна, присядьте, пожалуйста. Товарищ государственный обвинитель кое-что имеет вам сказать.
Она опустилась на стул и, заметив, что помпрокурора закинул ногу на ногу, сделала так же, хоть прекрасно знала, что это неприлично.
