Надежда Георгиевна тяжело вздохнула, а Ирина, глядя на ее озабоченную физиономию, вдруг поняла, что надо бросить якорь, оставить себе дорожку из хлебных крошек, словом, что-то, что позволит ей устоять перед сбывшейся мечтой.
– Послушайте, – сказала она вполголоса, плотно притворив дверь, – может, вам станет проще, если я скажу, что заколку больше вообще не нужно принимать во внимание.
– Как это?
– Есть основания полагать, что улика получена неправедным путем. Разумеется, бывают самые невероятные совпадения, но мне кажется, что заколка, найденная у Мостового, принадлежит машинистке и попала к нему под диван не случайно.
– А экспертиза?
– Она не даст однозначного ответа. Только если эксперт скажет, что волос категорически не может принадлежать Вере Тимофеевне, допустим, групповая принадлежность разная, тогда да, аргумент. А иначе – чистая вкусовщина. Загвоздка тут в другом. – Ирина немного помедлила, но все же решилась, словно в воду бросилась: – Евгений Михайлович Онищенко был не только женихом нашей машинистки, но и старшим опером по делу маньяка.
– Ого! Может, полный тезка?
Ирина покачала головой и сказала, что нет. Ей приходилось видеть оперативника Онищенко вместе с машинисткой, но, видимо, Евгений Михайлович так и не женился, потому что в противном случае Вера Тимофеевна не выдала бы его даже под пытками и угрозой расстрела.
– Его можно понять, – продолжала Ирина мягко, потому что директриса выглядела совершенно сбитой с толку, – начальство давит, почему злодей не пойман, а предъявить нечего. И тут, о счастье, наконец-то нарисовался подозреваемый с подходящей биографией, только вот беда – улик против него особо нет. Вроде бы и убеждение есть, что он виноват, и уже замаячило повышение по службе и разные всякие другие поощрения за поимку опасного маньяка, и следак вещички собирает, готовясь к переходу в городскую прокуратуру за такое изящное раскрытие, а улик нормальных нет. Все обвинение на соплях. Но у невесты есть точно такая же заколка, как у погибшей девушки, такое счастливое совпадение, что просто грех не воспользоваться!
– Какой ужас вы говорите!
– Это неизбежные издержки профессии, дорогая Надежда Георгиевна, – усмехнулась Ирина, – кто работает с людьми, со временем перестает воспринимать их как людей. Человек из субъекта превращается в объект, с которым можно делать все не только ради дела, но и ради своих шкурных интересов.
Директриса тяжело вздохнула и сказала, что да, есть такое дело. Каждый день приходится напоминать себе, что ученики – это не просто «показатели». Но все же есть разница между душевной черствостью и наглым подтасовыванием улик, поэтому товарищ Онищенко должен быть наказан.
– Боюсь, это не пойдет на пользу нашему подсудимому. Когда менты почуют угрозу чести мундира, такое начнется, что нам сейчас и не вообразить! Сегодня уже первая ласточка прилетела, – рассмеялась Ирина, – лучше мы пока просто исключим эту улику из рассмотрения и сосредоточимся на другом. Например, что Мостового взяли практически с поличным.
Надежда Георгиевна взяла сушку и задумчиво макнула ее в чай.
– Слушайте, – протянула она, – но нож-то у него был сложен, а эта модель такая, что мгновенно не откроется. Лезвие надо ногтем подцепить, к тому же оно может быть тугое. Девушка успела бы убежать или заорать, пока бы он приводил свое оружие в боевую готовность.
– Логично. Шесть раз человек убивал мгновенно и бесшумно, а тут вдруг сначала оповестил о своих намерениях жертву, а заодно и всю улицу, и подошел к ней, имея при себе вместо ножа бесполезный брусочек. «Сейчас, постой секундочку, я лезвие вытащу». Но, с другой стороны, Мостовому хватало времени закрыть нож, когда он понял, что его будут брать. Оперативники хоть и действовали тихо, но несколько секунд у Кирилла было. Ребята, кстати, большие молодцы, не испугались вдвоем на такого амбала.
– Но они ж не могли просто смотреть, как убивают девушку.
– Нет, но могли шумнуть, закричать: «Стой, стрелять буду», чтобы Мостовой побежал, а они его не догнали.
– Голова кругом идет.
– Вот именно.
Провалявшись сутки в кровати, Наташа стала так себе противна, что затеяла генеральную уборку, несмотря на легкую боль в затылке и головокружение. За шумом пылесоса она едва расслышала звонок в дверь, побежала открывать и оторопела. На пороге стоял Глущенко со старушечьей болоньевой сумкой, из которой торчало несколько горлышек «Боржоми», а внутри угадывались круглые апельсиновые бока.
– О, – сказала Наташа, от неожиданности взмахнув трубой пылесоса.
Когда первый шок прошел, она украдкой взглянула в зеркало. Старенькие джинсы, ковбойка, завязанная на животе узлом так, что открывается пупок, на голове шелковая косынка – очень даже ничего. И квартира сияет с иголочки, только возле двери большой пакет с мусором.
– Можно?
– Входите.
Пропустив Альберта Владимировича, Наташа продолжила пылесосить.
– Ты бы лучше полежала! – проорал он сквозь рев мотора.
Наташа покачала головой, тогда Глущенко прошел в кухню.
Когда она присоединилась к нему, то увидела, что наглый гость обвязался ее фартуком и жарит рыбу.
