– Нет-нет, тут совсем другое дело, – Надежда Георгиевна стала энергично и слишком тщательно тушить окурок в массивной хрустальной пепельнице, – у нас есть высокопоставленный родственник, который по каким-то причинам хочет, чтобы Мостового осудили.
– Похоже, товарищ заходит со всех флангов, – вздохнула Ирина, – фамилию-то хоть скажите, а то мне он известен как таинственный «это такой человек».
Надежда Георгиевна задумалась:
– Что ж, думаю, не будет предательства, если признаюсь, что это Павел Дмитриевич Шевелев.
– Серьезный дядя. Слушайте, а ухажер Светланы Дима Шевелев не родственник ли ему?
– Родной сын. Так что его интерес понятен. В общем, если я не сделаю, что ему надо, то семью ждет крах. Оно бы и ничего, но я боюсь, что сына отправят в Афганистан.
– А, – сказала Наташа, – я там была.
– Вы? – хором воскликнули Ирина с Надеждой Георгиевной.
– Потом расскажу. Слушайте, мне как-то неудобно даже вмешиваться, потому что ко мне никто не приставал и не запугивал, – Наташа встала и подошла к открытому окну, – это ваши жизни, ваши семьи, поэтому я не имею права вам говорить делать так, а не иначе, когда лично мне ничто не угрожает, но я убеждена в невиновности Мостового.
– Вы так уверены в своей безопасности? – спросила Надежда Георгиевна. – А что вас избили до полусмерти, ни на какие мысли не наводит?
– Ну мало ли…
– Вы – дочь мирового светила, столпа советской медицины, против вашего отца Шевелев – никто, поэтому он даже не пытался повлиять на вас обычными способами. Зато против лома нет приема. Может, он хотел вывести из строя неуправляемую заседательницу, как накануне процесса вырубил дядю Колю, имевшего неосторожность заявить, что он против смертной казни, а может, дал понять, что с вами будет, если станете умничать.
– Не дал он ничего понять. Хотя… – Наташа нахмурилась, – сто лет не заглядывала в почтовый ящик. Вдруг там бумажка с черепом и костями или дохлая крыса.
– Крыса бы завоняла.
– Ну да.
– Я не пугаю, Наташа, но вдруг, если мы вынесем не тот приговор, вас снова изобьют или что похуже?
– Не нагнетайте, Надежда Георгиевна.
– А вы сразу не могли мне сказать, что вас шантажируют? – вдруг вскинулась Наташа и закурила новую сигарету. – Я бы пожаловалась папе, да и все.
Ирина с Надеждой Георгиевной переглянулись и хором сказали: «Блин». А теперь поздно. Теперь они отрезаны от внешнего мира, пока не вынесут приговор.
– Вас пугают только разорением и произволом, – вздохнула Ирина, – а у меня есть и пряник.
– Вам обещали повышение?
Ирина хотела признаться, что законный брак, но внезапно поняла, насколько дико это прозвучит, и только кивнула, мол, да, повышение.
– Мне тоже намекали. Точнее говоря, мне только невнятно сулили всякие блага и взывали к моей сознательности, а запугивали мужа, – горько рассмеялась Надежда Георгиевна, – и вполне успешно справились с этой задачей. Он даже возможности не допускает, что можно пойти против воли Шевелева. Знаете, я попросила его и сына прийти в суд, чтобы они посмотрели в глаза Мостовому и поняли, как мне трудно. И что вы думаете? Оба отказались. Это не их дело, видите ли. Давай, мама, вынь да положь нам счастливую жизнь, и мы знать не хотим, чего это будет тебе стоить. Думаете, мне легко было это услышать?
На глазах Надежды Георгиевны показались слезы. Наташа быстро достала из-за ремешка часов носовой платочек и подала ей. Директриса промокнула глаза, шумно подышала и, справившись с волнением, продолжала:
– Нельзя было признаваться и переваливать на вас свою ответственность. Я должна была сама принять решение и потом просто притворяться до последнего, что верю в виновность Кирилла.
Ирина подошла к директрисе и легонько погладила ее по плечу.
Наташа молча курила у окна.
Тогда Ирина села, с грохотом отодвинув стул, притянула к себе лист бумаги и прочертила на нем извилистую линию:
– Итак, на кону одна должность судьи, одна должность директора школы, три высших образования для детей, две квартиры, одна служба в армии и одно, но второе по счету сотрясение мозга. Верно? Ничего не забыли?
Заседательницы отрицательно покачали головами, и Ирина провела на листе жирную быструю черту.
– На другом конце у нас жизнь Кирилла Мостового, бунтаря, рокера и вообще асоциального элемента, которого уважаемая Надежда Георгиевна в начале процесса требовала расстрелять, даже если он никого не убил. Предлагаю сейчас отставить все наши личные обстоятельства и взглянуть на дело холодно и беспристрастно. Твердо установим, виновен подсудимый или нет, и только потом станем думать дальше.
– Да сколько можно воду в ступе толочь! – азартно воскликнула Наташа, вскочив с подоконника. – Заколка ни при чем, а больше на него ничего нет! В поле зрения органов он попал случайно, из-за детского коварства Тани Дементьевой. Вычеркиваем! Кортик у какого-то растеряхи сперли, когда Мостовой служил, – это просто несерьезно. Матросы живут открыто, их личные вещи постоянно проверяют, как в тюрьме. Где подсудимый прятал здоровенный кинжал? В собственной заднице?
– Фу, Наташа, – поморщилась Надежда Георгиевна.
