– Твой первый гражданский долг – делать так, чтобы твоя семья не пострадала! – выкрикнул Алексей. – И выполнять указания партии ты тоже обязана как коммунистка.
– Но Шевелев обратился ко мне не как партия, а как частное лицо.
– Ты кому это собралась объяснять? Кто станет тебя слушать, если ты не сделаешь то, что он говорит?
– Для начала самой себе.
– Как мило! А семье своей что ты скажешь, когда мы все окажемся в заднице?
Она потупилась. Тут дверь кухни приоткрылась, и показалась голова Яши:
– Что случилось?
Надежда Георгиевна хотела цыкнуть на сына, но Алексей вдруг сказал:
– Иди сюда, ты уже взрослый. Твоя мама вдруг решила, что она самая умная и лучше всех знает, как судить людей.
– Меня выбрал народ.
– Чтобы ты исполняла его волю, а не свои капризы, – гаркнул Алексей и снова повернулся к сыну. – Мама не хочет делать то, что нужно, и от этого у нас у всех будут крупные неприятности. Шевелев ясно дал мне понять, что в таком случае докторской степени мне не видать как своих ушей, ты этого хочешь, Надя? Может, ты специально его провоцируешь, потому что завидуешь мне?
– Ты спятил?
– Но это еще далеко не все. Нашего сына исключат из института, и знаешь, где он окажется? Правильно, в армии, потому что мы с тобой не позаботились выправить ему белый билет. А про Аню ты забыла? Ты знаешь, что она хочет в Литературный институт?
Надежда Георгиевна покачала головой. Она видела, что у дочери гуманитарный склад ума, но не представляла, что у Ани столь серьезные творческие амбиции. Действительно, без такого покровителя, как Шевелев, в приемной комиссии Литературного института делать нечего.
– Но если ты разозлишь Павла Дмитриевича, молись, чтоб он нашей дочери школу дал закончить!
– Слушай, но он почти наш родственник. Не станет же он нам мстить…
– Да неужели? Еще как станет, с чувством, с толком, с расстановкой, да еще и с наслаждением! Во-первых, такие люди всегда мстят, чтобы другим неповадно было ослушаться, а наслаждение именно потому, что мы почти родственники, и он уже оказывал нам благодеяния.
– Какие это?
– А ты забыла, почему живешь в Ленинграде, а не в дыре на краю земли?
Надежда Георгиевна усмехнулась. Да уж, благодеяние лучше некуда.
– Алексей, земля круглая. У нее нет краев.
– Не остри! Подумай, что только благодаря Шевелеву ты живешь в большом городе, в прекрасных условиях, и родила детей в роддоме, а не в бараке с сортиром во дворе. Яша с Аней выросли в культурной обстановке, а если бы Павел Дмитриевич не помог, то они бы до совершеннолетия не увидели ни театров, ни музеев, ни кружков. Он содействовал поступлению нашего сына в институт, как ты думаешь, не должны ли мы быть ему за это благодарны?
– Должны, конечно.
– Поэтому, – заорал муж, – когда тебя просят об ответной услуге, ты обязана сделать, что тебе говорят, а не думать, правильно это или неправильно!
– Действительно, мам, – сказал Яша примирительно, – ты сама учила, что на добро надо отвечать добром.
Надежда Георгиевна собиралась согласиться с мужем, чтобы прекратить скандал, но слова сына сильно ее задели.
– Слушай, Алексей, а Шевелев рассказал тебе суть дела или только пугал? Почему ты все время используешь эвфемизм «делай то, что должна», стыдливо проглатывая продолжение «должна осудить на смерть невиновного человека»? Ты, может, не хочешь просто знать, что человек умрет, потому что так захотелось твоему ненаглядному Павлу Дмитриевичу?
– Откуда ты знаешь, что он невиновный?
– Я разбираюсь.
– Да пойми ты, что от тебя ничего не зависит! Абсолютно ничего! – выкрикнул муж, и Надежда Георгиевна с неприязнью уловила в его голосе высокие петушиные нотки. – Если решение принято, то его все равно расстреляют, с тобой или без тебя. Ты ничего не изменишь в его судьбе, зато полностью разрушишь свою и нашу жизнь!
Она не нашлась что ответить, а муж вдруг подскочил и схватил ее за плечи. При этом он задел гладильную доску, она сложилась, упала, утюг больно ударил Надежду Георгиевну по ноге, но никто не обратил на это внимания.
– Очнись ты наконец! – Алексей встряхнул ее. – Ради нас хотя бы, если сама не боишься вылететь из директорского кресла. Еще раз повторяю – ты никого не спасешь, только на весь свет заявишь о своей неблагонадежности, вот и все, а мужика в три минуты пересудит другой суд.
– Это тебе Павел Дмитриевич поручил сказать?
– В самом деле, мама, – Яша приблизился и погладил ее по плечу, – неужели тебе какой-то вонючий алкаш дороже родных детей?
– Сынок, но это же смертная казнь! Ты понимаешь? Человека убьют по моему приказу. Неважно, кто он, алкаш или академик, и кто меня о чем просил, и что родная партия уверена в его виновности, все это несущественно, потому что под приговором буду расписываться я, а не партия. Чтобы поставить свою подпись, я должна быть полностью убеждена в его виновности.
– Так убедись.
– В том и дело, что не получается. Пока что я знаю точно только одно – если я вынесу обвинительный приговор из страха перед Шевелевым, это будет не что иное, как убийство, вот и все.
