Надежда Георгиевна вздохнула. Чем ближе становилась дата защиты диссертации, тем больше муж нервничал. Кандидатская у него прошла без особых затруднений, а вот докторская… То хорошую тему уводили из-под носа, то не включали в план работы кафедры, то научный консультант вставал на дыбы, в общем, докторская давалась тяжело. Свекровь даже плакалась Нине Михайловне, но та отказалась просить Павла Дмитриевича за Алексея, и отношения между дамами несколько обострились. Но сейчас вроде бы дело двигалось к победному концу, а муж уже просто по привычке боялся, что возникнет какое-нибудь новое неожиданное препятствие.
– Нет, не волнуйся, о тебе речи не было, – Надежда Георгиевна погладила мужа по плечу и поставила чайник кипятиться, – знаешь, я столько передумала, пока ехала, столько разных гипотез перебрала! Может, думаю, он Мийку хочет помянуть, или об Ане решил позаботиться, или вспомнил, что я единственная нормально к его новой жене отнеслась, и теперь решил нас подружить… Всякие безумные варианты перебрала, а оказалось знаешь что?
– Что?
– Он узнал, что я в суде заседаю и мы рассматриваем общественно важное дело. Нет, ну конечно, сначала вежливость проявил, мол, как вы поживаете, как детки, бабушка, ах, Наденька, не забуду, как вы тепло отнеслись к нам после смерти Мишеньки. Я прямо испугалась, но тут-то он меня и огорошил! Вы, говорит, народный заседатель! Я прямо так и села, ничего себе, второй день всего, а Шевелев уже в курсе!
– Да уж, – муж покачал головой, – знаешь, а не исключено, что он интересуется нашими делами, потому что завидует. Мы, конечно, не достигли таких высот, как он, зато у нас в семье все хорошо.
– Тьфу-тьфу, Алеша, разве можно такое вслух говорить! – Для гарантии Надежда Георгиевна постучала по краешку стола. – В общем, он меня вроде как напутствовал, чтобы я проявила мужество.
– В смысле?
– Алешенька, я не знаю, можно ли с тобой говорить о деле, – улыбнулась Надежда Георгиевна, – я спрошу завтра у судьи, и если она разрешит, все тебе расскажу.
Муж кивнул. Он не был особенно любопытен.
– Слушай, – спохватилась Надежда Георгиевна, – а ты помнишь новую жену Шевелева, какая она высокая и худая? В наше время совсем не было таких девушек, правда? Ну, может, одна на весь университет, так это считалось уродство, макарониной дразнили, доской или еще похуже, а теперь, извольте, эталон красоты.
– Тоже мне, эталон, два метра сухостоя, – фыркнул Алексей.
– И такое чувство, что спрос рождает предложение, – продолжала Надежда Георгиевна, которой не хотелось больше вспоминать разговор с Шевелевым, – вокруг становится все больше и больше подобных дылд. В школе у меня в параллели хоть одна да есть такая. И всем плевать, что головка маленькая, как у ящерки, а рожица так просто недоделанная. Главное – ноги тощие и длинные и жопка с кулачок, вот это красотища.
– Ну это все пройдет, – зевнул муж, – а пойдем-ка, моя дорогая, спать.
Ирина не очень любила подготовительную часть судебного разбирательства, главным образом потому, что приходилось очень много говорить. Оглашать сущность дела, разъяснять всем права, предупреждать об ответственности… И все это необходимо не бормотать себе под нос, а декларировать громко и внушительно. У Ирины же был тихий, нежный голосок, скромное самомнение и ни малейшей тяги к актерству, поэтому она сильно утомлялась, олицетворяя советское правосудие. Зато в процессуальных тонкостях Ирина не терялась. За все время работы у нее не было ни одного отмененного приговора, прежде всего потому, что она скрупулезно соблюдала все формальности. Проверка явки в суд, проверка своевременности вручения обвинительного заключения подсудимому, проверка полномочий, разъяснение прав, заявление и разрешение ходатайств – все это Ирина выполняла безукоризненно и осмысленно. У нее мелькнула даже мысль, не заявить ли отвод идиотам Бабкину с Полоховым или, на худой конец, самой себе, но оснований не нашлось.
Чем больше Ирина думала над процессом, тем менее убедительной представлялась ей система аргументов обвинения. Убери заколку – и вся пирамида рассыплется. Ну приставал к малолетке, с кем не бывает, может, она выглядит на двадцать пять, а если накрасится, так и на все сорок. Ну кортик у какого-то растеряхи сперли, пока Мостовой служил. И что с того? Вот если бы кортик нашли при обыске, другое дело, а так не аргумент. Две жертвы из шести были знакомы с творчеством группы «Мутабор» – что ж, в популяции, наверное, как раз около тридцати процентов слышали или знают о существовании этого подпольного коллектива.
Приставал к девушке, имея нож в кармане, ну так в кармане же!
Бабка какая-то видела его около места преступления примерно во время преступления. Уже получше. Вот если бы еще другой свидетель не заболел и был способен опознать Кирилла! Но, с другой стороны, Мостовой мог оказаться там с совершенно невинными целями, он же живет неподалеку.
