Но она хотя бы нормальная живая женщина, а прокурор и адвокат – просто какие-то недочеловеки. Обвинитель, худощавый брюнет с густыми усами и тусклым взглядом, выглядел почему-то так, будто никогда в жизни не умывался, но при этом страшно гордился собой и считал свои дешевые эффекты верхом мастерства. К сожалению, он очень много курил, поэтому когда бы Наташа ни захотела выйти подымить, она встречала на лестнице Бабкина с отчаянно воняющей кубинской сигаретой. В первый же день прокурор обратил на Наташу свое мужское внимание. После распорядительного заседания он смерил ее мрачным, но оценивающим взглядом и произнес: «Не так просто тут разобраться, как вам кажется. Если хотите, могу вам дать несколько уроков по юриспруденции за чашечкой кофе». Наташа отказалась, и с тех пор Бабкин ее недолюбливал и подчеркивал это, как только мог. Сталкиваясь с Наташей, он поджимал губы, как женщина, и так же по-женски отпускал в ее адрес разные колкие замечания, но так, что возмутиться, не выставив себя дурой, было сложновато. Например, отказавшись от юридического ликбеза в исполнении Бабкина, Наташа вышла покурить. Прокурор потащился за нею, стрельнул сигарету (Наташа не была жадной, но конкретно для него «Мальборо» было жаль), с наслаждением затянулся и заявил, что сам да, грешен, а в дамах очень не одобряет пристрастие к никотину. «Поцеловать курящую женщину – все равно что облизать пепельницу», – наставительно произнес Бабкин и осклабился. «Ну раз все равно, то оближите, и можете считать, что мы с вами целовались», – засмеялась Наташа. Больше прокурор напрямую к ней не обращался, но на перекурах, общаясь с другом-адвокатом, громко провозглашал, что «очень раздражает, когда народные заседатели, не имея ни знаний, ни соответствующего опыта, берутся судить наравне с профессионалами, путая гражданскую активность с беспардонностью». Или начинал рассуждать, что женщинам в принципе не идут брюки, кроме того, это одежда для загородных прогулок, а не для официальных мест, но для отдельных несчастных с некрасивыми ногами штаны – просто спасение. «Когда у женщины то, что я называю икристость, – Бабкин засмеялся и внимательно взглянул на мирно курящую Наташу, – можно простить ей брюки, потому что мускулистые икры – зрелище поистине невыносимое». «Я тоже терпеть не могу, когда у женщины ноги, как камбала», – поддакнул Полохов. «Мне кажется, что и женщины, и камбалы это переживут», – не утерпела Наташа и добавила, что мышца, вид которой причиняет молодым людям столь ужасные страдания, так и называется «камбаловидная», так что с образным мышлением у них все в порядке.
В общем-то, Наташу не волновали злопыхательства Бабкина, но во время заседаний его враждебность ей мешала. Порой она хотела что-нибудь спросить у свидетеля, но представляла, как обвинитель извратит ее слова, тем самым причинив боль родственникам жертв. Когда выступал муж участковой, Наташа хотела спросить о привычках жены – ходила она быстро или медленно, мерзлячка была или наоборот.
Какой бы сильный ни был человек, трудно нанести единственный смертельный удар сквозь верхнюю одежду. В принципе, это возможно, но один раз. Так, чтобы шесть случаев подряд, и таких точных ударов, что судебные медики установили их идентичность… Крайне маловероятно. Где-то клинок должен был соскользнуть, а жертва, соответственно, понять, что происходит, и начать сопротивляться, и картина преступления была бы тогда другой, и раны другие. А кому-то, может, удалось бы бежать. Может, кстати, кому-то и удалось, как знать, только в милицию никто не обратился.
Наташа поделилась своими сомнениями с судьей, та заинтересовалась, посмотрела дело, и оказалось, что у четырех из шести девушек пальто было расстегнуто, а две из-за оттепели надели легкую верхнюю одежду, которая не создала препятствия на пути ножа.
У терапевта пальто было расстегнуто. Почему? Молодая женщина разгорячилась от беготни по вызовам? Любила, когда прохладно? Хотела, чтобы все прохожие видели, что она в белом халате? Зачем? В булочную заскочила по дороге, мол, смотрите, я врач, пропустите без очереди? Но никто бы ее не пропустил, только обгавкали бы, давала клятву советского врача, так и стой со всеми вместе, да и не нашли при ней никакого хлеба…
Так зачем она расстегнула пальто?
Наташа хотела спросить об этом у мужа, теперь вдовца, но постеснялась. Судья, кажется, забыла про это странное обстоятельство, а защитник сидел совершенно безучастно, как мешок с мукой, случайно забытый кем-то на месте адвоката.
На свидетельском месте оказалась тетя первой погибшей девушки, женщина лет пятидесяти, очень ухоженная и одетая с большим вкусом. Наташа обратила внимание, что ее невероятно короткая стрижка, почти под новобранца, выглядит чрезвычайно стильно и привлекательно. «Постригусь так же, – решила Наташа, – мне должно пойти, а Глущенко пусть видит, что для дела я ничего не жалею».
