Василий Иванович поднял стулья, чтобы она смогла подмести все осколки, а потом продолжал:
– Понимаете, Надежда Георгиевна, все обстоит в точности наоборот: взрослые у нас не взрослеют, а на всю жизнь так детьми и остаются.
– Да ну, бросьте…
– Это так, – вздохнул Василий Иванович, – откровенно говоря, я давно хотел поделиться с вами своими мыслями, и раз уж выпал такой случай…
– Но почему именно со мной? – Надежда Георгиевна выбросила мусор в корзину для бумаг и отряхнула руки.
Грайворонский улыбнулся чуть смущенно и разлил чай в кружки, заранее приготовленные Надеждой Георгиевной.
– Боюсь показаться льстецом, но вы такая умная, такая думающая женщина… Мне почему-то кажется, что вы меня поймете.
«Надо перед уходом не забыть с бюста Кирова мат стереть, – пронеслось в голове у Надежды Георгиевны. Она села напротив Грайворонского и пригубила остывшего чаю. – Что-то все в последнее время со мной душеспасительные беседы ведут, не к добру…»
– Понимаете, у нас родина кто? Мать! – заявил Василий Иванович. – И партия тоже мать родная: и правду скажет, и к счастью путь укажет. Сталин – отец народов.
– Василий Иванович!
– Ладно. А Ленин – дедушка, – засмеялся Грайворонский, – ну не в словах суть. Главное, что мы живем с управляющей и контролирующей ролью партии, с пеленок понимая, что государство лучше знает, как нам не просто жить, но и думать. Всегда над нами есть кто-то, кто решает, как надо, как будет лучше для нас же самих, а мы должны этой силе не только покоряться, но и любить ее. Это роль ребенка, Надежда Георгиевна, поэтому мы и не взрослеем.
– Вы передергиваете. Партия выражает интересы народа.
– Народа, но не человека.
– Вы меня простите, конечно, но народ состоит из людей. У нас население двести семьдесят миллионов, невозможно под каждого подлаживаться.
– Согласен, но я не об этом. Просто, на мой взгляд, взрослый человек – это самостоятельная единица, которая принимает самостоятельные решения, понимает, что никто ему ничего априори не должен, а он должен только по взятым на себя обязательствам, несет ответственность за свои действия и знает, что его окружают такие же самостоятельные единицы, как он сам.
Выслушав Василия Ивановича, Надежда Георгиевна поджала губы:
– Какое развернутое определение.
– Все-таки я математик, – усмехнулся Василий Иванович, – только если все решают за тебя, как тебе мыслить, что делать, кому и что ты должен и что тебе дать, и если ты видишь сплошь и рядом, как люди добровольно отказываются от права самостоятельно мыслить, лишь бы примкнуть к большинству, как тут повзрослеть?
– Скорее уж то мешает, что дети до старости живут с родителями, – усмехнулась Надежда Георгиевна и взяла из вазочки барбариску.
– И это тоже, – подхватил Грайворонский, – почему меньше всего разводов у военных? Не только же потому, что их за это ругают, верно? Просто посылают ребят после училища в тмутаракань, они там с женами и детьми выживают, сами себя кормят, сами обеспечивают крышу над головой. Принимают самостоятельные решения и взрослеют.
Надежда Георгиевна поморщилась, как от зубной боли. Тяжко слушать про свою вымечтанную судьбу, которая не состоялась.
– Но это исключение, а подавляющее большинство до старости – дети! А какие могут быть дети у детей? – лекторским тоном продолжал Василий Иванович. – У детей – игрушки, и отношение к ним соответствующее. С игрушкой можно делать все что хочется, как угодно ломать, назначать любую роль в игре и хвастаться ею перед другими ребятами, а когда не получается, то сорвать на ней злость. Так что детство и юность человек проводит в качестве игрушки, потом, если повезет, превращается в ребенка, а взрослым не становится никогда.
Стало очень тоскливо на душе, и хотелось прервать этот странный разговор, но Надежда Георгиевна чувствовала – если она хочет что-то изменить в отношениях с дочерью, надо довести его до конца.
Грайворонский тем временем попил чайку и продолжил, не смущаясь молчанием собеседницы:
– Извращены три важных чувства: вины, долга и личной ответственности, от этого все так криво и идет.
– Говорите за себя. У меня с этим все в порядке.
Василий Иванович вскочил:
– Надежда Георгиевна, ну неужели я бы подошел к вам с этим разговором, если бы не знал, что это так! – Он прошелся по кабинету. – Просто я переживаю за детей, оказавшихся в роли игрушек собственных родителей, а чем помочь – не знаю. Дети же крайне уязвимые существа, с очень пластичным и ранимым подсознанием, а ставить барьеры или как-то иначе защищаться они совсем не умеют. Родитель сказал и тут же забыл, а у ребенка остался неизгладимый след. Да что слово, настроение даже они улавливают.
– Вы преувеличиваете.
– Ничуть. Это написано в монографиях по психологии, а если вы хотите спросить мое мнение, то я считаю, что вертикальные отношения в семье во многом повторяют отношения между государством и индивидуумом.
– Что такое вертикальные?
