Надежде Георгиевне все же удалось поспать, и наступившее серенькое утро развеяло ночные страхи. За утренним кофе она посмеялась над своими ночными подозрениями. Вспомнила, как столкнулась с Димой у Нины Михайловны – он тогда только пришел из Антарктиды, не снял еще бороду и выглядел как настоящий морской волк. Прозрачные льдистые глаза лучились силой и радостью, и он за пять минут очень споро и ловко повесил Нине Михайловне шкафчик на кухне, а заодно рассказал, что на станции мыли посуду сухой горчицей.
Разве может такой быть маньяком? Да ну нет, конечно! В конце концов, в Антарктиду идут люди не робкого десятка, и если аргумент, что смелый человек не может быть жестоким, справедлив для Кирилла Мостового, то годится и для Дмитрия Павловича Шевелева.
И все же смутная мысль, которая никак не могла оформиться в слова, бродила в голове, и на сердце висела непонятная тревога, легкая, чуть уловимая, как запах выкуренной вчера ночью сигареты.
Надежде Георгиевне казалось – если чуть напрячься, вспомнить что-то совсем незначительное, она поймет, что ее томит, но пока от усилий становилось только хуже.
Если бы только можно было поделиться с Наташкой! Надежда Георгиевна улыбнулась. Заключив перемирие против судьи, они всю неделю не ругались между собой, и почему-то стало не хватать этих жарких перепалок. Придавали они бодрости и наводили ясность в мыслях, но раз договорились сосредоточиться на деле, то все. Не скажешь же: «Наташа, поругайте советскую власть, повеселите меня антисоветскими разговорами».
В сущности, чем плоха свобода слова? Всю первую неделю она слушала от избалованной девицы, что СССР – империя зла, причем девица – не сумасшедшая злобствующая диссидентка, а умный человек с развитой логикой, она не просто извергала хулу, а преподносила аргументированную концепцию. Так что ж, разве Надежда Георгиевна поддалась ей? Разве прониклась ее идеями? Наоборот, только лишний раз убедилась в том, что советская власть – самая лучшая. Действительно, разрешили бы всякой швали гавкать из всех щелей, никто бы их не стал слушать, максимум – тапкой по морде: «Заткнись, мешаешь отдыхать после трудового дня», а сейчас любая антисоветская чушь подается под соусом героизма – надо же, человек не испугался репрессий, высказал наболевшее. Только это одно и привлекает, потому что правды у диссидентов нет.
Преследование за инакомыслие опасно тем, что утрачивается разница между мыслью, словом и делом. Эта идея пришла Надежде Георгиевне, когда она застегивала молнию на сапоге, и показалась такой важной, что она застыла со вторым сапогом в руках.
Действительно, если ты, сидя на своей замызганной кухне в растянутых трениках, шепотом высказываешься, что Брежнев – дурак, это уже гражданский подвиг. Есть чем гордиться. На производстве можно не надрываться, ты уже молодец, попер против КГБ. Героем труда становиться не обязательно.
Пошушукались ночью за бутылкой – все, красавцы, болеем за страну. Можно проспаться и утром идти на завод, дрожащими с похмелья руками кривые гайки точить. А что слова никуда не упали и всходов не дали, так какая разница.
И не обязательно гайки. Можно создавать невыносимо скучные фильмы, писать тяжелые и неудобоваримые, как плохой студень, романы, восхваляющие советскую власть, продвигать заведомо ложные научные гипотезы ради материальных благ, а для морального удовлетворения тявкнуть разок в узком кругу про империю зла и до конца жизни гордиться собой.
Только это называется не гражданская смелость, а двурушничество.
Неужели Наташа была права, когда говорила, что надо разрешить людям петь, о чем они хотят?
Надежда Георгиевна поспешно натянула второй сапог и отправилась в школу. Сегодня она обещала Василию Ивановичу присутствовать при разговоре с Катиной мамой.
На улице резко потеплело, в шубе жарко, поэтому пришлось доставать демисезонное пальто. Надежда Георгиевна поморщилась – в каракуле она нравилась себе гораздо больше: солидная, представительная дама, типичная жена военнослужащего, а в пальтугане пятилетней давности выглядит как уборщица. Надо что-то доставать, но где и на что? В магазинах иногда можно поймать приличную ткань на пальто, надо искать, охотиться, только денег все равно нет. Что не грохнули на бабушкин санаторий, то лежит для банкета по случаю защиты докторской. Придется быть скромнее, распустить пару свитеров из чемодана, пока их моль не сожрала, и связать объемный шарф. Он скроет потрепанный воротник, уже кое-что.
Подойдя к входу в школу, Надежда Георгиевна быстро расстегнулась и распахнула пальто, чтобы все видели не старую тряпку, а приличный костюм. Вот, кстати, еще одно объяснение распахнутой верхней одежде у погибших девушек. В юности сквозняк – понятие абстрактное, воспаление легких и прострел представляются уделом глубоких старичков, главное – это красиво выглядеть. Возможно, девушки расстегнулись, чтобы красота блузочек и юбочек не пропадала зря под невзрачной верхней одеждой, вот и все. А убийца просто воспользовался удобным обстоятельством.
