Она поднялась на третий этаж. Почему-то кирпично-рыжая краска на поручнях перил и по краям ступеней лестницы вдруг стала Надежде Георгиевне противна, и вообще, она почувствовала себя так, будто оказалась тут впервые, и непонятно, зачем она здесь и что надо делать. Наваждение длилось всего секунду, Надежда Георгиевна тряхнула головой, и оно прошло.
Под дверью учительской уже ждали Катя с мамой, и, взглянув на девочку, Надежда Георгиевна подумала, как же сильно она изменилась за последнее время. Катя расцвела совсем недавно, из тощей невзрачной девчонки как-то вдруг, буквально в одну ночь, превратившись в замечательную красавицу. Откуда-то взялись пышные локоны и сияющие глаза, а бесконечные ноги остались тощими, но приняли такую форму, что язык больше не поворачивался назвать их макаронинами. Осознав свое чудесное превращение, Сырцова стала наслаждаться им и новым статусом первой красавицы школы. В «макулатурном» издании трилогии про мушкетеров Дюма Надежда Георгиевна прочитала «она была кокетлива, как демон», и это выражение на сто процентов подходило Кате. Она обращалась с поклонниками, то приближая, то отталкивая их, а Лариса Ильинична сетовала, что мальчики не усваивают предмет, потому что знать не желают никаких женских образов, кроме Катькиного образа в мини-юбке, но при этом Сырцова не злоупотребляла своим могуществом, не сталкивала парней лбами и не унижала, за что весь педагогический коллектив был ей благодарен.
До недавнего времени девчонка выглядела совершенно счастливой, носилась по школе с радостной улыбкой и видом победительницы, а сейчас… Тихая, сутулится, глаза потухли – у Надежды Георгиевны даже сердце заболело на нее смотреть. Неужели безответная любовь? Но чувство, даже безнадежное, должно возвышать душу, а не унижать и обескураживать человека. Надежда Георгиевна и сама когда-то была влюблена в своего преподавателя неорганической химии, а он даже имени ее не помнил. Да, она страдала, но такого пришибленного вида не имела даже в самые трудные дни. А тут девчонку будто к позорному столбу привязали.
Скорее всего, они ошибаются, и дело тут не во влюбленности в Грайворонского. Катя окружена толпой поклонников, среди них такие красавцы, как Сережа Козельский, а она вдруг отдает сердце невзрачному педагогу! Влюбилась бы еще в артиста или хоть в рокера типа Мостового, тут механизм понятен, но Василий Иванович…
Что-то здесь не то.
Надежда Георгиевна открыла кабинет, поправила перед зеркалом прическу, села за свой стол и сказала Василию Ивановичу, дожидавшемуся в учительской, чтобы пригласил мамашу.
Умышленно или нет, но сегодня Грайворонский выглядел особенно сереньким и пыльным. Рубашка не глажена, голова не мыта, мел на лацкане – просто хрестоматийный образ неудачника.
Катина мама, наверное, была в юности красавицей, но с годами сильно расплылась, и слой пудры не смог скрыть нездорового оттенка кожи, какой бывает от слишком хорошего питания. Одета она была тоже слишком хорошо и от этого выглядела вульгарно.
– Что там моя девка опять натворила? – спросила она с порога и уселась напротив Надежды Георгиевны, не дожидаясь приглашения.
– Опять? Насколько я помню, мы раньше вас не вызывали.
– Да вечно что-то отчебучит, никакого сладу с ней нет.
Надежда Георгиевна солидно кашлянула и поправила шариковую ручку, лежащую на пустом листе бумаги.
– Катя не сделала ничего плохого.
– Ой, правда? Что-то с трудом в это верится. Вы уж будьте с ней построже, мать ей не указ, так, может, хоть учителей послушает.
– Но нам не за что ее ругать, – улыбнулась Надежда Георгиевна через силу, чувствуя, что теряет контроль над разговором.
– Как это не за что? Лентяйка, свиристелка, учиться не желает, одни гулянки на уме. Я давно ей обещала – вот пойду в школу и всю правду там про тебя расскажу, какая ты на самом деле. Ты перед учителями и друзьями притворяешься хорошей, а дома волю себе даешь, ну ничего, я все расскажу!
– Простите, но мы вас вызвали не для того, чтобы вы разоблачили перед нами собственную дочь, – промямлила Надежда Георгиевна. Ею вдруг овладело головокружительное чувство узнавания – она совершенно ясно увидела в этой бабище саму себя.
– Но вы уж будьте с ней построже, научите эту дрянь хотя бы мать уважать!
«Теми же самыми словами, что и я, – устало подумала Надежда Георгиевна, – теми же самыми». Она вдруг вспомнила, как биологичка в учительской распространялась о добродетелях своей ненаглядной Розочки, как та не только успевает учиться на одни пятерки, но еще и по дому помогает. Надежда Георгиевна послушала, да и рубанула: «А моя-то ни черта не делает. На мать плевать хотела, одни глупости на уме». А если сравнить, так наверняка Анька делает не меньше, чем идеальная Розочка, разница в восприятии.
Стало так мучительно стыдно, что Надежда Георгиевна скрипнула зубами.
