– Позволил себе математический термин, извините. Вертикальные – это родители – дети, а горизонтальные – муж с женой, брат с сестрой, только мы по инерции стремимся перевести горизонталь в вертикаль. Дети, сами знаете, плохо способны к партнерским отношениям. Когда государство нас тотально контролирует, идеализирует себя и вообще ставит интересы государства выше интересов индивидуума, не следует удивляться, когда родители ведут себя так же. Партия говорит нам, что она руководящая и направляющая сила, а мы говорим ребенку «я лучше знаю». Ну и так далее… Возьмем мадам Сырцову. Она привыкла жить по принципу: партия сказала – надо, комсомол ответил – есть, поэтому искренне убеждена, что надо просто усилить давление, и все получится, а когда Катя пыталась что-то объяснить, получала только оплеухи – как смеешь ты меня не любить и не слушаться?
– Ужас какой…
– Для взрослого человека – да, но для того, кто с пеленок обязан любить коммунизм и партию, точнее, изображать любовь, ибо что он на самом деле чувствует, никого не волнует, подобная реакция в порядке вещей.
Надежде Георгиевне стало так грустно, что она поднялась, подошла к окну и посмотрела вниз. Катя с матерью как раз выходили из школы: оплывшая баба в норковой шубе и рядом с ней девочка, стройная, как березка. Внезапно подумалось, что фигурой Катя очень похожа на молодую жену Шевелева: такая же невероятно тонкая кость, маленькая изящная головка на длинной лебединой шее, узкое все – таз, запястья, щиколотки. Во времена Надежды Георгиевны таких экзотических девушек просто не было, откуда же теперь они взялись, диковинные существа… Еще та свидетельница в суде, что рассказала про заколку… Она нахмурилась, чувствуя, что мысль, второй день крутящаяся в голове, бродит где-то очень близко, но так и не смогла ее поймать.
Поблагодарив Грайворонского за интересную беседу и заручившись его обещанием принести книги по психологии, Надежда Георгиевна отправилась домой.
На душе скребли кошки – не хотелось признавать этого, но Василий Иванович, кажется, прав, и прав во всем.
Можно припечатать его клеймом антисоветчика и выбросить странные идеи из головы. А еще лучше возмутиться и поставить вопрос ребром – достоин ли человек с подобными взглядами носить гордое звание учителя? Доложить куда следует, и через неделю в школе от Грайворонского духу не останется, пойдет он улицы мести или кочегарить, там его примут как родного. С такими-то взглядами!
А она, слава богу, коммунистка с двадцатилетним стажем, быстро найдет аргументы, которые докажут, что Василий Иванович порет чушь, но только это не изменит того факта, что она плохая мать и искалечила психику Аньки.
Правильно он говорил – в детстве каждое слово, каждый жест проникают в самую душу, а мы об этом не думаем и детей не бережем. Если родитель случайно калечит ребенка физически, то он чувствует вину до конца дней, а когда морально – ничего. Оторвал кусок души у человека, выбросил и не заметил, да ребенок сам еще и виноват.
Фигуры прохожих и голые деревья по обочине вдруг стали расплываться перед глазами, и Надежда Георгиевна поняла, что плачет.
Она поскорее отступила в первый попавшийся двор, села на низкую детскую скамейку возле песочницы, и тут же об этом пожалела, потому что доска оказалась такой холодной и мокрой, что это чувствовалось даже через пальто. Но вставать не стала.
И ведь с Яшей было не так. Родив первенца, она просто радовалась наступившему материнству, любила своего малыша таким, как есть, играла с ним и баловала. А когда появилась Аня, Надежда Георгиевна решила, что из юной девочки-мамочки выросла в настоящую ответственную мать, призванную воспитать для общества настоящего человека, чем и занималась полтора десятка лет. Только в действительности все было наоборот – с Яшей она тратила небольшой запас взрослости, полученный за время студенчества, а Аню родила, когда деградировала обратно в ребенка и стала воспринимать свою девочку как игрушку. Думала, что ответственно подходит к воспитанию, а на самом деле просто играла в куклы, назначая Ане разные роли, выкручивая руки-ноги, чтобы надеть чужой наряд, пыталась сделать ее самой красивой, чтобы хвастаться перед другими детьми, а когда не получалось – швыряла об стену.
Господи…
Надежда Георгиевна закрыла лицо руками и разрыдалась, как не плакала с юности.
Что же теперь делать? Просить прощения у Ани? Но смерти лучшего друга дочь никогда ей не простит. Девочка уверена, что если бы тогда мама позволила Мийке остаться, с ним все было бы хорошо, и разубедить ее никак невозможно, Надежда Георгиевна уже пыталась.
Достав из кармана носовой платок, Надежда Георгиевна промокнула глаза от слез и сильно, со вкусом высморкалась. Всхлипнула последний раз и стала глубоко дышать, чтобы успокоиться.
Много она сделала Ане плохого, и многое из этого плохого необратимо. Проще всего сейчас пасть ей в ноги, разрыдаться, вымолить прощение, то есть снова переложить с себя ответственность. Я осознала, покаялась, значит, я хорошая, а раз ты не хочешь все забыть, и жить так, как я хочу, то это ты плохая.
