— Даже не думал обижаться, — заверил старинного знакомого доктор. — Но давайте договоримся: если не хотите, чтобы ваши сыновья так часто посещали мой дом, как это происходит сейчас, то скажите им об этом сами. Мне они оба нравятся, и я всегда рад их видеть, но если они все-таки будут продолжать у нас бывать, то приготовьтесь принять последствия, какими бы те ни оказались, и не вините меня за то, что может произойти при частых встречах двух молодых мужчин с двумя юными леди. Больше того: хоть пока я и не заметил ничего подозрительного и обещал сообщить о первых тревожных симптомах, дальше не пойду. Если у кого-то возникнет… привязанность, я вмешиваться не стану.
— Не стал бы возражать, если бы мой Роджер влюбился в вашу Молли. Он способен и за себя постоять, и семью содержать, а она — необыкновенно милая девушка. Бедная моя жена так ее любила: относилась как к дочери. А вот за Осборна и поместье очень волнуюсь!
— В таком случае запретите старшему сыну появляться у нас. Мне будет очень жаль, зато вы перестанете беспокоиться.
— Подумаю об этом, однако Осборном трудно управлять: прежде чем что-то сказать, нужно изрядно собраться с духом.
Мистер Гибсон уже встал, намереваясь уйти, но при этих словах остановился и положил ладонь на рукав сквайра:
— Послушайте меня. Как я уже сказал, пока все в порядке, никаких тревожных симптомов, но профилактика всегда лучше лечения. Поговорите с Осборном прямо, но мягко, причем не тяните. Если несколько месяцев я не увижу его в моем доме, то все пойму. Если побеседуете с ним по-дружески, он послушает, а если убедит вас в отсутствии опасности, то пусть приезжает, как обычно, когда захочет.
Со стороны мистера Гибсона было очень благородно высказать сквайру доброе пожелание, и мистер Хемли начал разговор чрезвычайно сдержанно, но едва Осборн заявил, что отец не имеет права вмешиваться в его личную жизнь, тут же испытал очередной приступ гнева. Хотя впоследствии он вспомнил, что Осборн торжественно пообещал не думать ни о Синтии, ни о Молли как о возможной спутнице жизни, отец и сын пережили такой острый конфликт и наговорили друг другу столько неприятных слов, что если бы Осборна и Роджера не связывала истинная братская привязанность, то и они могли бы навсегда расстаться из-за несправедливых высказываний отца относительно их характеров и поступков.
Роджер всегда слишком любил Осборна, чтобы ревновать, хотя родители отдавали старшему сыну предпочтение, а его считали рохлей, и это было для него естественно. А вот Осборн был совсем другим: если в детстве он купался в родительской любви, то сейчас всеми силами боролся с завистью, страдал физически и морально. Однако и отец, и сын в присутствии Роджера старательно скрывали чувства. Когда он, счастливый и вдохновленный, приехал домой перед экспедицией, сквайр сразу заразился мощной энергией, и даже Осборн почувствовал себя лучше.
Терять время было нельзя. Роджер Хемли отправлялся в жаркие страны, а потому считал необходимым извлечь из зимних месяцев всю возможную выгоду. Первым делом нужно было съездить в Париж, чтобы встретиться со специалистами. Оборудование, снаряжение и прочий багаж должны были ждать в Гавре: именно из этого порта предстояло отправиться в дальний путь. Сквайр с интересом слушал рассказ сына о подготовке к экспедиции, а во время послеобеденных бесед даже попытался вникнуть в научные вопросы, но времени было слишком мало: Роджер не мог позволить себе оставаться дома больше двух дней.
В день отъезда он отправился в Холлингфорд попрощаться с Гибсонами пораньше, чтобы не опоздать на лондонский дилижанс. В суматохе последних недель у него почти не было времени думать о Синтии, но никаких свежих размышлений здесь и не требовалось. В сердце жил светлый образ, ради которого он готов был трудиться семь лет и еще семь, как трудился Иаков ради Рахили[40]. Уезжать и прощаться на два долгих года оказалось невероятно тяжело. По дороге Роджер спрашивал себя, можно ли поведать о чувствах ее матери, а может, даже самой Синтии, не ожидая и не принимая никакого ответа. Тогда она хотя бы будет знать, что нежно и верно любима, что в минуты лишений и опасностей образ ее будет светить, словно путеводная звезда… ну, и так далее. Со всей живостью воображения и банальностью фантазии Роджер называл возлюбленную звездой, цветком, нимфой, волшебницей, ангелом, русалкой, соловьем, сиреной — в зависимости от того, какая сторона заветного образа возникала перед мысленным взором.
